Эра Безумия. Лабиринт Смерти

Глава 6. Доктор Время

Седеющий день окрашивали огненные оттенки заката. Его золотые нити сплетались со свинцовым небом, пронзали мертвенно-серые, подобные пеплу, облака. Рыжие локоны сверкающего вдали пламени расплывались при малейшем дуновении ветра. Алое солнце пылало на горизонте и медленно скользило вниз, чтобы обнять замерзшую сырую землю. Время, неумолимо разрушающее мечты, надежды, жизни, тушило этот безумно прекрасный пожар. Оставался лишь бледно-розовый дым, сливающийся в страстных объятиях с темно-синей шалью ночи. Вечер, что казался таким близким и таким долгим, таял в одно мгновение. На сияющей от влаги траве, на черной дороге и на пропитанном дыханием непогоды парапете оставалась лишь его хрупкая тень, которой было суждено погибнуть через полчаса.

Едкие мыслишки не оставили доктора. Стоило ему, почти забывшемуся в работе, вернуться домой, как они плавно и почти незаметно влезли в голову. Ни холодный воздух, ворвавшийся в просторный зал через окно, ни уютный аромат корицы и шоколада – ничто не смогло отвлечь его, успокоить. Все оказалось намного хуже: даже такая незначительная деталь как алая шелковая ленточка на камине возродила воспоминания об увиденном. Вмиг воскресли мысли о Виргилове, о его отношениях с Маргаритой, о ее признании. Наверняка, когда-то адвокат привел ее в этот дом, сорвал ленточку с волос и овладел ею. Михаил не смог подавить власть памяти. Не получилось забыть ту завораживающую сцену в больнице. Вздохнув, он бессильно опустился в кресло, ожидая возвращение Аркадия Ивановича.

Сегодня он почему-то задерживался, будто догадывался обо всем и знал, что ему предстоял утомительный и неприятный разговор с молодым человеком. Доктор, впиваясь пальцами в мягкие подлокотники, постепенно засыпал. Вернее, пытался заснуть. Все время слышалось звонкое постукивание черной трости по мраморному полу и отзвуки каблуков кожаных туфель. Все время виделась ему картина, свидетелем которой он никогда не был. Как наяву, прямо перед глазами Виргилов затаскивал в дом очаровательную девушку. Михаил был уверен, что в первый раз Маргарита отдавалась адвокату не по своей воле. В ее глазах во время разговора поблескивали слезинки, отражался некий необъяснимый тщательно контролируемый страх перед этим мужчиной. Не была она похожа на то наивное дитя, что с первого взгляда готово исполнять любые прихоти своего господина. Она, скорее всего, создание, которому пришлось подчиниться воле рокового события. И вот сцена мерзкого насилия оживала в воображении доктора.

Красавица металась из угла в угол, кричала и вздрагивала от малейшего прикосновения мужских изящных рук к своей мягкой коже. Ее кулачки ударялись о твердую холодную дверь. Ее голос разлетался по залу, хрустальным эхом разбивался о стены и никак не мог вырваться наружу. Прекрасная пленница, оказавшаяся во власти жестокого и, должно быть, равнодушного к ее мольбам мужчины. Его пальцы, медленно забиравшиеся под тонкую ткань ее юбочки и скользившие по нежной коже бедер вверх, наверняка, казались ей тонкими языками пламени, которое вот-вот испепелит ее. Как мелодичен был шорох ее одежды, упавшей на пол! Как соблазнительны были открывшиеся жадному ледяному взору очертания ее юного тела!

С трепетным вожделением адвокат приникал сухими губами к ее груди, прикусывал поочередно то правую, то левую крошечную вершинку. Отстранялся от разгоряченного стыдом личика девушки, чтобы развернуть ее к стене и упереться твердеющей плотью в аккуратные округлости. Рука скользила меж сведенных ножек. Ногти касались влажных складочек, еще нетронутых до этого момента мужчиной. Доктор был уверен: Маргарита боялась, что к ней прикоснется другой человек, соответственно, не знала ласк другого и не представляла, как можно было бы обмануть опытного любовника. Большой палец надавливал на быстро найденный комок нервов, вырывая из горла красавицы крик. Вторая ладонь, до этого сжимавшая бледные запястья, уже зажимала требовавший ласки ротик.

Она не была той послушной девочкой, с которой Виргилов развлекался в больнице. Дикая, как маленькая летучая мышь, разъяренная борьбой, развернувшейся по пути в дом, девушка пыталась укусить его. Когда Аркадий Иванович хватал ее бедро, толкаясь в бархатную мякоть и задавая ритм, она особенно оживлялась: вскрикивала, шипела и по велению инстинкта, привитого женщинам за много веков, подставляла шейку под его болезненные укусы. Душу терзал огонь, каковой нельзя было потушить ничем, кроме того пика наслаждения, что достигается лишь в двух случаях: в самом развратном, поэтому и сладком, насилии над хрупким созданием или в подчинении человеку, утоляющему жажду первым способом. У Маргариты выбора не было.

Подчиниться – вот единственный выход для нее. Опуститься с ним на черный диван, закусить губу, чтобы не пискнуть, развести ножки и принять его вновь. Тогда, возможно, он смилуется, и руки, до синяков надавливавшие на плечики, расслабятся и пройдутся теплым дуновением ветра по спине. Возможно, высохнут дорожки из слез, извивавшиеся от нижних век до подбородка. В подчинении – ее спасение и покой. В подчинении – ее проклятие и боль.

Тишину разрывал треск объятых тленом дров в камине. Тепло окутывало помещение: каждую складку новой узорчатой бордовой шторы, каждую невидимую щель в отделке стены из красного дерева, каждый миллиметр стоявшего рядом обитого бархатом кресла. Черные матовые краски ночи разбавляло рубиново-золотое сияние пламени. Барабанная дробь за окном, подобная разбивавшимся о невидимые могилы кровавым слезам, сплеталась с протяжной мелодией скрипки, самой восхитительной, каковую только доводилось слышать человеку. Музыкальный стон переливался всеми оттенками: от мягкого затишья до бурного восклицанья. Нечто хриплое, нечто болезненное, нечто надрывное было в той мелодии. Эти нотки были обручены навеки с зыбкой тенью светлой грусти.

Михаил приоткрыл глаза, как только музыка стихла, и последнее дыхание прекрасного эха не растворилось во мраке, сковавшем комнату. Всполох ветра, заглушив плач дождя, ударился о стеклянную поверхность. Вместе с ним погас огонь в камине. Его алые, рыжие пляшущие ленты погибли. Зал окутала темнота. И все-таки доктору удалось рассмотреть во мраке профиль сидевшего на широком мягком подоконнике Виргилова.