Эра Безумия. Лабиринт Смерти

Глава 7. Клоун смеется до конца!

Сыростью утро стучало в приоткрытое окно, ударялось золотом солнечных лучей о сверкавшее мокрое стекло и влетало эхом дождя в комнату. Алые брызги искрились в каплях росы. Рыдание моря, веками бившегося со скалами, сливалось с пением ветра о смерти, с его воем и криком. Казалось, что даже в комнате можно было услышать, как белоснежная пена, расставаясь с острым камнем, разлеталась в стороны, окропляла его, и ее какие-то ничтожные доли исчезали в воздухе. Соленый запах морских волн окутывал побережье, ласкал лепестки только распустившихся колокольчиков и растворялся в тумане, подбиравшемся к дому. Серое дыхание природы врывалось в лес, кусая каждое дерево.

Виргилов, войдя в комнату, нетерпеливо принялся расстегивать рубашку. Сил совсем не осталось: их отняло продлившееся полдня очередное выигранное им заседание, посещение молоденькой любовницы в больнице и разговор с любопытным Михаилом. Адвокат едва смог устоять на ногах, которые подкосились еще в коридоре. Боль, подобно крысе на тонувшем корабле, перебралась из ног в туловище. Под левое ребро впились невидимые иголки, все время расправленные плечи впервые за долгие годы ушли вперед на несколько минут. В затылок, лаская позвонки внутри, вонзились острые пики, и петля затянулась на шее. Уставший мужчина, хватаясь за дверной косяк, направился в ванную, расположенную не так далеко от его спальни.

Опускаясь в горячую воду, поверхность которой будоражил легкий ветер, пробравшийся в дом чрез открытую форточку, Аркадий Иванович задумывался: стоило ли сегодня навещать Маргариту. Неужели, не мог подождать до завтра, вернуться домой и хоть немного отдохнуть? Конечно, не мог. Точно также не мог перестать царапать ее нежную кожу, давить на остренькие плечики и вгрызаться в бледную шейку. Она так чудно закусывала налившуюся кровью губку в надежде сдержать сладострастный стон. Не получалось у нее это: трепет рвался из груди и, будучи окрашенным дивным голосом, разносился по палате. Ее сладостные мучения возбуждали в его разуме самые непристойные желания. Довольно часто адвокат сразу же претворял их в жизнь. Сегодняшний вечер не был исключением. Прямо в дверях девушка обнимала его, пыталась дотянуться язычком до мочки его уха, расстегивала брюки и опускалась перед ним на колени. Так безумно, так развратно! Был ли смысл в том, чтобы подхватывать ее на руки и нести до кровати? Возможно. Но время не позволяло.

Она, доведя мужчину до края сладострастия своей выходкой, схватила его за руку и, потянув на себя, упала с ним на пол. Смех, по-детски звонкий и легкий, словно тополиный пух. Маленькая чертовка, уже привыкшая к прихотям и привычкам Аркадия Ивановича, научилась читать его мысли. Ловко разведя ножки, она неосознанно прильнула к его вискам и прошептала, возможно, самую развратную фразу, скорее, даже просьбу в своей жизни. Затем откинула голову и подставила под настойчивые поцелуи шею. Дурманивший аромат шоколада смешался с нежными нотками ванили, что застыли на длинных темных волосах.

Красавица ждала его целыми днями. Безумные искорки счастья сверкали в ее глазах. Разве он мог не явиться к ней? Усмехаясь, Виргилов закрывал глаза, в которые настойчиво бил мерзкий желтый свет лампочки. Вода прекрасно расслабляла мышцы, но не помогала отвлечься. Нежный образ прекрасного юного создания в голове сливался с воспоминаниями о Варе, и на редкость красивой внешностью, и плавностью движений походившей на нее. Такая же хрупкая и ласковая, готовая на многое ради его удовольствия, Маргарита не догадывалась, почему на самом деле именно она была нужна ему.

Подобно сну, эхом ему вторило одно из самых прекрасных воспоминаний в жизни. Двадцать семь лет назад молодая осень кружила голову запахами отцветавших трав и сухих листьев, припадавших в страстном поцелуе к гладким камням мостовой. Белеющий вечер освещало сверкание золотистого и серебристого конфетти, которое, словно сияющие звезды, стремительно падало с неба. Казалось, также когда-то с неба сорвался Люцифер. Пыль разноцветных искр летела в глаза, умело скрывая от гостей то, о чем им не стоило знать. На площади, еще некогда пустынной, плясали алые огни, рядом с пестрыми шатрами слышался глуховатый смех раззадоренных жонглеров и восклицания возмущенного клоуна.

Гастролировавший цирк не только привез с собой из Москвы сияние мишуры, но и прогнал унылое бремя величья с улиц Петербурга. Город уподобился одной огромной праздничной арене, где можно было встретить самых разных артистов: от потомственных акробатов до искавших, чем поживиться, цыган. Возле огромного шатра, где должна была состояться всего пара представлений, не стихала музыка и хоровое пение. Звоном в ползшую змеей ночь врывалось рычание зверей, запертых в тесных клетках. Люди, видевшие красочные афиши в день прибытия цирка, в предвкушении чего-то особенного скупали билеты и, зевая, скапливались возле шатра. Кто-то, завидев возле клетки с волками одного из тех несчастных артистов, что выставляли напоказ для развлечения публики, утрачивал остатки самообладания, указывал на него пальцем и дико смеялся. Карлик, кормивший животных, равнодушно, впрочем, как всегда, сносил оскорбления и насмешки: привык за долгие годы.

В толпе, ожидая, когда же наконец начнут впускать зрителей, находился Виргилов. Он нервно крутил в руках темно-коричневую трость с круглым набалдашником из слоновой кости. День не задался с самого утра: надеявшийся на важное поручение в суде молодой человек вновь разносил и разбирал бумаги, потом, только справившись со всеми документами, бежал на другой конец города, чтобы вновь попрактиковаться в патологоанатомии. Вдобавок ко всему сегодня на стол вечно хмурого и постоянно пившего, но талантливого доктора угодила миленькая любовница Аркадия Ивановича. Совсем юная жена одного влиятельного господина, обещавшего придушить ее в случае обнаружения измены. Видимо, этот день настал. Кокетка, думавшая в постели лишь очередь об удовольствии и ни о чем больше, не придавала особого значения привычке молодого юриста оставлять багровевшие следы на смугленькой шейке, отбеленной пудрой.