Эра Безумия. Лабиринт Смерти

Глава 8. Маки, опаленные железом

Несколько минут они смотрели друг на друга и, казалось, в молчании, убивавшем спокойствие, было намного больше смысла, чем в самой колкой фразе, уместной в данном случае. Два взора встретились: всепоглощающее белоснежное пламя, чьи свинцовые языки цепляли сознание любого эстета, и едва поднявшиеся голубоватые волны, прогонявшие снежную пену на сухой прожженный солнцем песок. Два разных оттенка столкнулись в тихой страшной борьбе: равнодушие, порожденное опытом, который не каждый смог бы пережить, и любопытство, питаемое жаждой знаний и неопределенными чувствами к молодой пациентке. Невыносимая тишина впилась грубым поцелуем в сознание. Только умеренные сладкие ароматы мыла и благовоний не позволяли потерять сознание.

За окном в ритме забытого вальса кружилась нежная прохлада последнего дня весны, распутно отдававшейся во власть лета. Шорохи трав, распустившихся цветов и вечно рыжего клена уносились вдаль, обнимая первые золотые стрелы утра, пронизывавшие темную морскую гладь. Темные ветви дерева, что возвышалось над скалистой пропастью, качались и бились в истерике еще зеленые листья, желая вырваться в свободный последний полет, подобно лишенному разума юнцу. Темные витражи небольшой поляны разбивал рассвет на сотни маленьких осколков с нежными лепестками.

Аркадий Иванович одним изящным преисполненным гордости движением зачесал назад слегка растрепанные короткие волосы с оттенком темного шоколада. Он смотрел на молодого человека и не моргал, потому что знал, что с самого детства больше всего тот не мог проигнорировать подобный взгляд. И мужчина оказывался прав: даже сейчас доктор отворачивался, дыша часто и с судорожным хрипом, едва сдерживая крики внизу горла, на уровне ключиц там, где боль пылала, будто костер ведьм. В руках Михаил неосознанно сжимал дневник и белое мягкое полотенце, которое ловким жестом приказал подать адвокат. Гул еще теплой воды, окутанной запахами карамели и какой-то пряности, разнесся по ванной, как только Виргилов, придерживаясь за скользкую белую поверхность, поднялся и ступил на теплый бордовый коврик. Молодой человек, не решавшийся посмотреть в сторону отца, все же сдался, когда у него забрали полотенце.

– Благодарю! – произнес мужчина мягко, на удивление искренне, без привычной для него в таких ситуациях усмешки.

Михаил отскочил к двери, словно этот бархатный голос был пением сирены, зовущей моряков на погибель. Упираясь в холодную дверь, он настороженно глядел на Аркадия Ивановича, повесившего полотенце на крючок возле высокого шкафчика, где хранились флаконы с различными маслами. Этот человек всегда казался моложе, даже сейчас, когда доктор мог без труда рассмотреть его подтянутое тело, неподвластное насмешкам времени. Сложно было представить, что адвокат уже давно перешагнул черту, что разделяла дышавшее бунтарством двадцатилетие и опаленное строгостью тридцатилетие.

Накинув темно-зеленый халат, на ходу завязав пояс, Виргилов коснулся плеча молодого человека и вышел из ванной. Мрак, царивший за пределами четырех стен, пал на него и скрыл от глаз опомнившегося доктора, который выбежал за ним только через несколько минут. Дверь с громким хлопком закрылась, и единственным источником света осталось только небольшое окно в самом конце длинного коридора, прикрытое плотной темной тканью. Тьма скрыла мужчину от взгляда Михаила, все пытавшегося среди неясных силуэтов дверей и статуй отыскать его. За спиной он услышал лишь два тихих кошачьих шага и сдержанный смех:

– Что же, дрогой мой мальчик, ты еще хочешь от меня?

– Назовите имя. – Не решаясь сдвинуться с места, ответил молодой человек. – Вы помните, как звали девочку!

Аркадий Иванович обошел сына и остановился прямо перед его лицом. За долгие годы, прожитые здесь, он научился видеть во мраке не только силуэты, но и черты, при желании – даже малейшие изгибы. Доктор пошатнулся, когда, обреченно вздохнув, мужчина провел ладонью по его щеке так, будто пытался успокоить капризного ребенка. Он и прежде так делал, когда маленький Миша, испугавшись грозы, вбегал в его спальню, где овдовевшая Варвара отдавалась во власть самых развратных желаний. Виргилов помнил, как трехлетний ребенок барабанил кулачками в дверь, плакал и просился к нему. Мог ли он тогда отказать милому маленькому комочку счастья, которого боялся потерять? Укутав любовницу в плед и накинув халат, он впускал мальчишку, усаживал в кресло, читал ему книгу, а потом относил обратно в соседнюю комнату. Адвокат сожалел, что теперь не мог поступить так.

Схватив сына за локоть и преодолев вялое сопротивление, он оттащил его спальню, толкнул в кресло и забрал дневник. Холодные лучи света пали на лицо уставшего Аркадия Ивановича, что присел на подоконник, закинул ногу на ногу и скрестил руки на правом колене. Михаил вжался в спинку кресла, будто надеялся таким образом скрыться от грозного взгляда Виргилова. Пальцы невольно вцепились в мягкие подлокотники, когда мужчина склонился к нему, рассматривая его, как надменный изучал подопытного кролика. Через пару секунд адвокат разочарованно закатил глаза, отошел к полке с книгами и, оставив там дневник, холодно, почти равнодушно, лишь с едва уловимой ноткой раздражения, произнес:

– Да. Да, помню. Доволен? Михаил, к чему весь этот цирк? Я знаю, что ты с ней виделся! – заметив удивление в глазах доктора, он пояснил. – Маргарита. Этим именем твоя мама мечтала назвать дочку. Иногда, Мишутка, мечты сбываются не совсем так, как человеку бы хотелось. И дочь, что родилась, увы, была не от меня – вот причина, по которой твоя мама отдала ее!

– Маргарита… Вы же с ней…

Молодой человек повторил имя красавицы-пациентки, вспоминая, как разговаривал с ней, как трепетал юный ангел, спрятанный в обители безумия, при одном упоминании о Виргилове. Она похожа на мать! В этом доктор не сомневался: каждая черта ее прекрасного личика напоминала о Варваре, каждое ее движение было подобно жестам той доброй женщины, способной самоотверженно любить гордого карьериста.