Эра Безумия. Лабиринт Смерти

Глава 9. Прощение

Утром в больницу поступил новый пациент, к которому первым делом направился Михаил, надеясь раствориться в работе и на мгновение, пусть даже ничтожное, забыть об отношениях Виргилова и Маргариты. Тяготила мысль о том, что Аркадий Иванович мог опуститься до подобного, так жестоко предать воспоминания о женщине, любившей его больше жизни и подарившей ему сына. Прекрасная пациентка оказалась не просто содержанкой похотливого адвоката, а еще и его сестрой. Фарс. Над ним явно глумились: события последних ней казались не столько невероятными, сколько походили на тщательно продуманный сценарий. Все подталкивало молодого доктора к безумию. Можно ли было удержаться?

В коридоре доктора остановила Кэри, поджидавшая его несколько часов возле палаты, с одной единственной целью – объясниться. Ей нужно было обсудить с Михаилом ту сцену, свидетелем которой он невольно стал. Вот только как она могла оправдаться, если так слабо сопротивлялась ему в комнатке, когда пальцы адвоката ловко расстегивали пуговицы на платье? Больше всего Кэри боялась признать, что до сих пор желает этого мужчину, когда-то превратившего ее жизнь в ад. Почему же тогда ее так волновало мнение молодого человека? Что же не позволяло признать собственное поражение? Гордость, не до конца испепеленная циничными играми Виргилова? Симпатия, испытываемая к Михаилу, чем-то похожему на отца? Желание остаться невиновной в ситуации с Маргаритой?

– Михаил Аркадьевич, я хотела поговорить с вами… – ее голос прозвучал немного сдержанно, как у человека, тщательно старавшегося придумать оправдание, а не назвать истинную причину. – Понимаете ли, я не виновата… просто ваш отец…

При каждом слове грудь, скованная мягкой бледной тканью, вздымалась и опускалась в такт биению пустого, когда-то растоптанного и ныне немого сердца. Молодой человек, вспомнив увиденную им сцену в палате Маргариты, вспыхнул и предположил, что подобными страстными поцелуями, иногда переходившими в укусы, Виргилов покрывал и ключицы, и небольшие медальки цвета увядших листьев. Кэри была единственной женщиной, которую Михаил Аркадьевич, уже не мечтая о прекрасной пациентке, видел в будущем рядом с собой. Они могли бы вместе сбежать из этого проклятого города, укрыться где-нибудь, в другой стране. Только даже эта мечта рухнула, будучи поруганной адвокатом. Невозможно было мириться с такой мыслью: Кэри, на первый взгляд казавшаяся верной женой, унижалась, исполняя любые поручения Аркадия Ивановича, и участвовала в его безумном плане.

– Я не желаю о нем слышать! – доктор резко отстранился от женщины, когда она попыталась обнять его. Потом, увидев, как Кэри задрожала и тихо всхлипнула, смягчился. – Я сам во всем разберусь. Прошу вас, не вмешивайтесь в мои отношения с Аркадием Ивановичем. Я смотрю, вы только это и умеете – вмешиваться!

Растерянная и едва не упавшая в обморок миссис Вуд отпрянула к стене, обхватив руками плечи и отвернувшись от него. Она любила все усложнять, особенно, если ее цепляли чьи-то слова, способные погубить или вернуть к жизни. Боль сковала грудь, последний год довольно часто терзаемую мучительным ощущением сдавливания. Женщина медленно сползла по стене, скручиваясь в беззащитный комочек и вторую руку, не сжимавшую ткань белой шелковой блузки, переливавшейся, будто жемчуг, в бледном свете дня, запустила в светловатые короткие волосы, превращая их в безобразную копну.

Михаил опустился рядом с ней, осторожно коснувшись подола ее темно-коричневой юбки, вдруг задравшейся до середины бедра и обнажившей кружевную полоску чулок. Кэри схватила его ладонь, плавно пробиравшуюся вверх, и оттолкнула так, словно когда-то и не думала о близости с ним, с человеком, полностью погруженным только в свои переживания и равнодушным к ее внутренней борьбе с жестоким и беспощадным демоном – с совестью. Она даже не решилась предположить, что он, возможно, узнав о ее романе с Виргиловым, переживал не меньше, поэтому и сторонился. Мог ли человек, с такой страстью глядевший на юную пациентку, что любовь влюбленный безумец позавидовал бы, испытывать к молодой замужней медсестре что-то, кроме жалости?

– Скажите, дорогой Михаил Аркадьевич, – ее голос звучал несколько наигранно, – вас больше огорчает то, что он с ней спит, или то, что она – ваша сестра?

Молчание. Только равнодушный взгляд и томный вздох – исчерпывающий ответ. Как только миссис Вуд встала, отстраняясь от него и сдерживая рыдания, доктор вошел в палату. Белое помещение с узкими стенами, что невыносимо давили на подсознание, долго не пустовало, и сегодня там оставили нового пациента, совсем недавно пойманного на кладбище старым глуховатым сторожем. Михаил, едва услышав об этом, предположил, что пациентом мог оказаться тот господин, которого Виргилов защищал в суде по делу о некрофилии. Но, к его удивлению, этот человек зашел намного дальше и не расковал могилу, а наоборот решил сам лечь в гроб, даже заплатил знакомому, чтобы тот потом засыпал его землей.

И теперь этот удивительный пациент с явной неохотой разговаривал с молодым доктором, забившись в угол, почти вжимаясь спиной в холодную стену. Иногда Михаил отрывался от еще совершенно пустой истории его болезни, которую ему только предстояло заполнить, и всматривался в темные, как ночь, глаза. В них не было ни капли зла, каковым всегда пылали взоры многих, так называемых, вменяемых людей. В самой глубине не было ничего, кроме бездонной пустоты. Пустой сероватый лист бумаги – вот, кем был этот неизвестный, так не назвавший свое имя. Как ни парадоксально, но не старый человек, возможно, едва достигший тридцати девяти лет, был во всем разочарован, разбит, доведен до безумия и, соответственно, изгнан, как и все, кто мыслят не так, как угодно обществу.

– Может быть, – Михаил устало потер переносицу, – вы расскажите, почему решили похоронить себя заживо?