Если любишь - солги

Размер шрифта: - +

12.2

Всё на нём смотрелось нелепо — заношенный до крайности пиджачок с штопанными локтями, куцые брюки со штрипками, старомодные штиблеты, откопанные духи знают на каком чердаке. И сам Гвидо Леонзайо, взъерошенный, как уличный воробей, долговязый, сутулый, с добрыми коровьими глазами, выглядел сплошным недоразумением. Но как такого прогнать, если он явился, пунцовый от смущения, с веткой жёлтой азалии в протянутой руке, глядя на меня с надеждой и восхищением?

Трогательный жест, и я приняла подарок без малейшего усилия над собой:

— Спасибо, Гвидо. Очень красивые цветы.

Он широко улыбнулся, демонстрируя лошадиные зубы, спросил со счастливым волнением в юношеском баске:

— Дамзель Верити, вы не согласитесь погулять со мной у озера? Я покажу вам, где растут такие цветы. Там ещё много. Красивое место, тихое.

Милый мальчик — и надо же всё испортить.

— Простите, Гвидо, мне не хочется.

— Сейчас не хочется? — не сообразил он. — А после обеда? Будет тепло, солнышко!

— И после обеда — нет. Мне жаль, Гвидо.

Румянец с его лица разом схлынул, глаза блеснули. Злится? Все они, получая прямой отказ, злятся.

Светлые пушистые ресницы задрожали, веки опустились и снова поднялись, открыв несчастный взгляд обиженного ребёнка без толики гнева.

— Я вам не нравлюсь, дамзель Верити?

Его прямодушие, как и моя вынужденная правдивость, наверняка не раз ставили людей в неловкое положение.

— Увы, Гвидо, в этом смысле — нет. Но я не отказалась бы видеть вас своим кузеном.

— Правда? — он грустно улыбнулся.

— Чистая правда.

За младшего брата — такого, как Гвидо — было бы больно, а кузен... кузена можно жалеть, баловать вниманием, умиляться его наивности, а потом возвращаться в собственный уютный мир, где этот неказистый юноша лишь редкий гость.

Жестоко. Но если я не могу лгать другим, обманывать себя и вовсе глупость.

Всё же хорошо бы чем-то порадовать Гвидо.

— Если ты хо... вы хотите, можем немного посидеть на скамейке под розами.

— Правда? — он весь просиял. — Очень хочу!

Гвидо утверждал, что ему двадцать один, но выглядел на семнадцать, а вёл себя, как дитя, поэтому тянуло говорить ему "ты".

Он застал меня у выхода во внутренний двор, и сейчас нам требовалось лишь пройти наискосок к арке, увитой ползучими розами. Со скамьи под аркой удобно любоваться розовыми кустами и маленьким прудом с крохотными кувшинками — на виду у супругов Виникайо и неугомонного Пьетро с приятелями, которые прибегали угоститься булочкой и бисквитом из добрых рук матушки.

Во второй половине дня, когда солнце становилось особенно горячим, скамейку накрывала тень. Но сейчас время только приближалось к обеду, и можно было наслаждаться светом и теплом. Я купила лёгкое платье, соломенную шляпу и чувствовала себя курортницей на отдыхе. Только моря не хватало.

Похожую шляпу я носила прошлым летом в Мисьюде, куда ездила на встречу с родителями. Сердце заныло от привычной уже тревоги. Сколько раз за эти дни я думала бросить всё и помчаться в Нид — предупредить, но благоразумие брало верх. Карассисы вышли бы на них и без открыток — рано или поздно. Как и полиция. А я рисковала угодить в ловушку.

Родителям ничего не угрожало, пока они не знали, где я. Несколько неприятных разговоров, два-три полицейских допроса. Хорошо, что с дороги я не послала в Нид письмо. А ведь хотела... Вот почему сьер В.К. запрещал держать в доме личную переписку, вот почему не велел мне возвращаться домой и настаивал, чтобы наши ежегодные встречи с родителями происходили в разных местах. Он знал, что меня будут искать. Он всё знал. Но ничего не счёл нужным объяснить.

— Вам так неприятно рядом со мной, дамзель Верити? — расстроенный голос Гвидо отвлёк меня от раздумий. — У вас сердитый вид.

— Скорее, озабоченный. Я думала о родителях.

Ну вот. Расслабилась, разнежилась в покое и потеряла бдительность.

— Родители — это важно, — протянул Гвидо. — Они здоровы, с ними всё в порядке?

— Очень надеюсь. А ваши, Гвидо? Они местные?

Он повесил голову.

— Нет, они далеко. Всё равно что умерли. Не думаю, что мы увидимся, — в его голосе слышалась глубокая боль.

Слова утешения застряли в горле.

— Как же вы здесь... один?

Ответил он странно:

— Я люблю цифры. Вижу их красоту, понимаю, как они устроены. Хочу учиться на математика, стать учёным. Но тётя Матильда против. Говорит, я должен работать в мастерской дяди Лоренцо, вместе с ним кормить семью, младших. Это правильно. Они же приютили меня, укрыли. Но я не могу. Цифры мне снятся, зовут меня, танцуют вокруг, как прекрасные девушки. Я пошёл на лекцию профессора Леонарда, он написал на доске простую теорему из школьного курса, про катеты и гипотенузу, — Гвидо улыбнулся. — Потом каждый член возвёл в квадрат и попросил кого-нибудь доказать, что существует бесконечное множество фагорейских троек — целых чисел, для которых выполняется условие, заданное теоремой на доске. То есть икс в квадрате плюс игрек в квадрате равно зет в квадрате, понимаете?

Я промолчала, не смогла заставить себя хотя бы кивнуть. Но Гвидо подтверждение и не требовалось, он увлёкся:

— Это же совсем просто, это доказали тысячу лет назад, я даже постеснялся выйти к доске. Вышел другой человек. Потом профессор заменил квадрат на куб и спросил, кто докажет, что для этого случая верных тройек целых чисел не существуют. Это тоже давно известно, и тот другой человек начал писать, но сбился. Тогда я вышел и доказал. Профессор возвёл члены уравнения в четвёртую степень. А теперь, спрашивает. Я подумал и сделал. А в пятую? Если, говорит, докажете, приму вас без экзаменов. Я доказал. Он говорит, считайте, что вы зачислены, приходите осенью, только подтяните прочие науки. Так небрежно и сказал — прочие. Университет это же не только математика. Я стал рано уходить из мастерской, подолгу сидел в библиотеке. Я ведь эти прочие науки, историю там, философию, не очень понимаю, мне разбираться надо. А тётя пригрозила: не бросишь дурь...



Кира Калинина

Отредактировано: 06.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться