Фарфоровое королевство (тайная жизнь посудного серванта)

Размер шрифта: - +

— 3 —

Поэтического вечера не выходит, выходит дуэль: оказалось, чахоточный любитель Лермонтова не выносит конкурентов.

А начинается всё вполне мило.

Едва мы со Светланой входим в ротонду, голоса затихают, а дамский смех будто повисает в воздухе. Всё смотрят на нас, словно мы только что закапали клад и теперь не хотим делиться тайной.

Я уже собираются отпустить колкость по этому поводу, но прелестная спутница опережает меня.

Её звонкий голос разрезает густую тишину.

Светлана говорит:

— Николай намерен прочесть нам свои стихи.

Она не сильна в публичных выступлениях. Даже столь небольшая вступительная речь заставляет её напряжённо сжать кулачки. В неверном свете газовых фонарей, зажженных по периметру ротонды, Светлана выглядит лесной нимфой. И лес, окружающий курортное местечко, подтверждает это. Он будто бы подаётся вперёд, подступает близко-близко, надвигается. Деревья слушают, внимают и подтверждают, тихонько качая кронами.

Любители изящной словесности, несколько мгновений бывшие в полном оцепенении, взрываются, хлопают, бросают в меня требовательным:

— Просим! Просим!

И я слегка теряюсь. Лихорадочно пытаюсь вспомнить хоть строчку, но всплывают лишь какие-то обрывки и общий, полный лирической печали, мотив. Что-то вроде: «Нанана-нана-нана, нанана-была-весна». Нет ничего хуже, чем забыть собственные стихи.

— Извините, дамы и господа. Но, похоже, сегодня муза покинула меня.

Ситуация, конечно, глупейшая.

Светлана краснеет из-за меня до корней волос. Лес возмущённо шелестит листвой — его лишили поэзии. А ведь он наверняка собирался пересказать птицам, чтобы те положили на музыку и встречали рассвет новым гимном.

Лес разочарован во мне.

Светлана тоже.

Тишина воцаряется вновь, ещё гуще и тяжелее прежней.

На сей раз её разрывают аплодисменты — короткие и злые. Чахоточный любитель Лермонтова размеренно, будто вбивая некие мысли в сознание окружающих, хлопает в ладоши и криво ухмыляется.

— Да вы, сударь, бахвал и балабол, — цедит он, глядя мне прямо в глаза. — Только и можете, что красивые беседы с юными особами вести. А на деле, вон, пшик да и только. Негоже, сударь, негоже! — он чуть склоняет голову набок и грозит пальцем: мол, анна-на, плохой. Словно я — провинившийся малец.

И смешки раздаются вновь. Разъярёнными левретками они рвут на части моё самолюбие.

— Да как вы смеете, подлец, говорить мне подобное, — задыхаюсь я. — Вы ведь совершенно не знаете моих обстоятельств!

Но он не унимается. Подбодренный ехидными шепотками и негромкими насмешками в мою сторону, продолжает атаку:

— А вот и нет. Обстоятельства ваши как раз таки видны невооружённым глазом. И называются несостоятельность.

Теперь смех местами переходит в тонкий визг и даже лёгкое похрюкивание. Будто я не в благородном обществе, а где-нибудь на скотном дворе. Впрочем, мне не сложно представить: раз — и из-под кокетливых женских шляпок выглядывают озорные рыльца, нарядные франты вертят бараньими головами, а у бравых офицеров оказываются длинные ослиные уши.

Теперь мне впору хохотать над этим зверинцем до упаду. Но я лишь стискиваю зубы и сжимаю кулаки. Так невероятно гадко мне ещё никогда не было.

Светлана ни жива, ни мертва. Она обнимает одну из деревянных колон ротонды, утыкается в неё лбом и, кажется, тихонько всхлипывает. Над её головой ночные мотыльки громко и бесцельно бьются в серебристо мерцающий шар газового фонаря. В его отсветах слёзы на щеках моей Галатеи выглядят алмазными. Они слишком драгоценны, чтобы проливаться по таким пустякам. И становятся последней каплей, которая, как вода — камень, пробивают мою решимость.

Я стаскиваю перчатку и швыряю её прямо в самодовольно ухмыляющуюся физиономию декламатора и, гордо вскинув голову, заявляю:

— Жду вас завтра. В шесть. На набережной. И прихватите с собой револьверы.

Разворачиваюсь и выхожу прочь, туда, где мне одобрительно аплодирует лес.

Иду к своему коттеджу и мысленно злорадствую от того, что даже не знаю имени своего обидчика. Людям важно назвать себя перед смертью, мне же и дела нет до того, кого именно — Васю, Петю, Мишу — я убью.

Есть особенное изощрённое и недоброе удовольствие в том, что твой враг умирает безымянным.

***

Гостей Рыцарь встречает радушной улыбкой. Заверяет, что счастлив видеть, а сам и не думает прекращать своё занятие — строгает фигурку из дерева.

Мэшту явно не по душе такой расклад. Он начинает по своему обыкновению — резко, без обиняков:

— Нам нужно найти Дверь.

Рыцарь откладывается поделку, щурится на Мэшта и его спутников, кривит губы в ухмылке.

Мэшт сжимает кулаки — ему не до препирательств.

Воздух вокруг них искрит.

Птичница улавливает напряжение: утята начинают волноваться и жмутся к ней. Она встаёт между мужчинами, говорит размерено, мягко и строго:

— Какие могут быть Двери на голодный желудок. Идёмте, я только что испекла яблочную шарлотку и заварила чай.

Путники истомлены и действительно не прочь перекусить. Они бы и последовали за хрупкой хозяйкой в её дом-кофейник, если бы не окрик:

— Полундра!

Выстукивая деревянной ногой симфонию морских приключений, из-за хрустальной колоннады узких бокалов выруливает Пират. За ним вприпрыжку поспевает Мальчик-В-Матроске.

— Не бери ничего у этих людей и не дели с ними пищу! — вскинув руку и немного патетично, заявляет старый морской волк. — Если не хочешь навеки стать равнодушным и миролюбивым, как наш знакомец, — он кивает на Рыцаря. — Разве вы не чуете, — он шумно втягивает воздух, — здесь всё провоняло трусостью, как приморский бедняк — рыбой.



Яся Белая

Отредактировано: 09.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться