Фея-Крёстная желает замуж

Размер шрифта: - +

Глава 25, в которой я выдвинула...

Когда мы оказываемся в доме Анатоля, меня охватывает лёгкая ностальгия. Ведь этот парень едва ли не стал моим мужем!

За тот месяц, что мы не виделись, Анатоль сдал. Осунулся, побледнел, зарос, волосы всклоченные, глаза горят. Сидит за столом весь в клубах табачного дыма и что-то черкает на листе. Вокруг уже целые сугробы таких же, только смятых, истерзанных. На мебели — пыль и свечные огарки. Под столом — целая армия бутылок.

Хорошо, что Мелоди не снимает невидимость, можно вволю полюбоваться страданиями творческой натуры.

Анатоль как раз комкает очередной черновик и в сердцах швыряет в невинный книжный шкаф.

— Ах, эти поэты такие милые, — сюсюкает Мелоди, сводя брови домиком и складывая ладони. — Особенно, в муках творчества.

И тут, словно гончая, почуявшая запах добычи, поворачивается ко мне и подозрительно сощуривается.

— А ведь это ты разбила ему сердце… коварная!

Пожимаю плечами и примирительно поднимаю руки:

— Поверь, я не хотела. Если бы меня срочно не отозвали в Отдел, я бы, возможно, уже была его женой…

— Ну ладно-ладно, — великодушно прощает меня Мелоди, — поэтам идёт разбитое сердце. Тогда они начинают писать красивые стихи…

— … или не писать никаких, — указываю на Анатоля, который с рычанием замалёвывает каракули на очередной странице.

— Это поправимо, нужно лишь немного подбодрить.

Она, незримая, присаживается на край стола, легко трогает поэта за плечо, от чего тот вздрагивает и начинает оглядываться. Затем откидывается на стуле, покусывая перо, взгляд заволакивает тучами вдохновения…

А Мелоди тем временем касается чутких струн лиры, и дивная мелодия, искрясь, завиваясь, окутывает поэта. Он делает глубокий вдох и, склоняясь над страницей, начинает писать…

Строки так и текут, образы выходят зримыми и выпуклыми. Я вижу их: вот рыжеволосая девушка засыпает в замке, оплетенном тёрном, а вот уже — тёрном обвито её сердце. Вот тьма наползет на мир, и он пугается и теряет краски.

Чуткое сердце поэта ловит чарующие звуки лиры и облекает их в слова.

И это воистину волшебное зрелище.

Но… пыли здесь, должно быть, слишком много. А у меня — аллергия на пыль…

Апхи!

Анатоль вскакивает, хватает тяжёлый подсвечник и, размахивая им, кричит:

— Кто здесь?

Мы с Мелоди переглядываемся и тихо хихикаем.

— Выходите! — не унимается наш творец. — Выходите, трусы. Сразитесь со мной честно.

— Ишь ты каков! Вызов бросает! — возмущённо шепчет Мелоди, и мы материализуемся. Но… кажется… мы не те, кого желал увидеть Анатоль. Поэтому теперь он лишь трёт глаза и выдаёт непонимающе:

— Леди! О, прекрасные леди, вы явились на зов моего больного сердца!

— Примерно так, — заявляет Мелоди. — Ну а ещё тут кое-кто хотел повидаться с тобой, о, стихотворец.

Она указывает на меня, и на лице Анатоля проступают узнавание и злость…

— Зачем ты явилась, изменница? — говорит он, гордо вскидывая голову. — Я только научился жить без тебя, не думать о тебе, а ты решила вновь разбередить мою и так израненную душу?

Уж что-что, а толкать высокопарные речи он умеет, в этом я ещё в тот раз убедилась.

— Я не изменяла тебя, — говорю, а сама чувствую, как краснею. Ведь целовалась же с кудесником, значит, лгу, — ну… разве что… самую малость… Но и твоё сердце ведь больше уже не принадлежит мне, так же?

Анатоль опускает голову, ставит подсвечник на камин, засовывает руки в карманы и закусывает губу. Весь — трагедия и излом. Прикрывает глаза и, упираясь затылком в стену, начинает вещать:

— Она явилась мне внезапно и умоляла о помощи… Тонкая, нежная… Рыжеволосая. А потом она заснула. Это, конечно, глупо прозвучит, — он горько усмехается, — но я видел её спящей во снах… Подумать только, мне снится девушка, а я даже не знаю, как её зовут.

— Я знаю, — говорю, и Анатоль открывает глаза.

Теперь его прямо-таки распирает от любопытства.

— Скажешь мне, о, прекрасная фея? — с придыханием произносит он.

Мотаю головой:

— Не за что. Ты невежлив и негостеприимен. Даже не предложил девушкам сесть. Ты не достоин её.

Анатоль спохватывается: усаживает нас на диван, ставит на низенький столик вазу с фруктами и разливает в хрустальные бокалы вино.

— Так лучше? — смотрит с надеждой, как бездомный щенок на покормившего его.

— Намного, — улыбаюсь я.

— Великолепно! — восклицает Мелоди. — Это пиршество достойно быть воспетым в самых красочных виршах.

Противиться фее стихов поэт не может. Поэтому тут же, бросая на ходу:

— Сейчас-сейчас, — кидается к столу за пером и бумагой.

Я цыкаю на Мелоди:

— Ты всё портишь. Какое пиршество? Мы должны поговорить о рыжеволосой девушке…

— Ой, прости, сестра, — говорит она, спохватываясь, и тут же переключается на Анатоля: — О, да, сия трапеза — хороша, но разве не важнее утолить потребности сердца?

Анатоль замирает с листком и пером в руках.

Мелоди же оборачивается ко мне и патетично восклицает:

— Имя! Имя, сестра!

Анатоль тоже смотрит с надеждой.

Вроде бы драматическую паузу выдержала с лихвой, поэтому говорю:

— Лидия, дочь последнего сказочника.

И Мелоди прыскает со смеху:

— Да ей же триста лет!

Пожимаю плечами:

— Ну, и нам с тобой не двадцать. А она тоже — волшебное создание. Поэтому до сих пор юна и хороша.



Яся Белая

Отредактировано: 08.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться