Фиолетовая скрипка из Жакаранды

Размер шрифта: - +

ГЛАВА VI, палитра и ключ

Накануне отъезда Лель проснулась поздно. В эти дни следовать обычному ритуалу – вставать, чистить зубы, приводить себя в порядок, одеваться, завтракать – стало пыткой. Она долго валялась в кровати, пытаясь выскрести из мятой подушки остатки сна. Дом пустовал, лишь из комнаты Марты доносился скрип пружин: старушка воспользовалась паузой в хозяйстве, чтобы вздремнуть.

Лель поплелась на кухню. Аппетита не было. Заварила кофе, вернулась наверх. И остановилась на пороге. Что-то изменилось.

На кресле скомканная одежда. Из-под свисающего конца простыни выглядывает голова тапочного тролля. Стол. Она мазнула взглядом по кружке с засохшим пакетиком чая, поленнице карандашей. И увидела тонкий ободок ключа.

Зажмурилась, досчитала до пяти, открыла глаза. Ключ остался – и ей был знаком каждый зубец затейливой бородки.

Долгие годы в мастерскую Матильды не было хода никому, кроме хозяйки. Хижина притулилась в дальнем углу сада, который так одичал, что никому и в голову бы не пришло искать тропу в этих зарослях. Выщербленные ступени вели к полукруглой двери с медным кольцом. Летом нити повилики, побеги собачьей мяты, вьюнок с бледно-розовыми венчиками цветов укрывали убежище зеленой стеной. Разлапистые лопухи и одуванчики поглотили фундамент и часть крыльца. Бабушка не раз показывала Лель это место, но никогда не приглашала зайти.

Все знали о существовании мастерской, но в бабушкины причуды не вмешивались. После ухода Матильды в Верхние Сады ключ не нашли. Взлом исключался: членам семьи мага, совершившего переход, запрещалось прикасаться к его наследию, если тот не оставил соответствующих распоряжений. Поэтому мастерская имела все шансы остаться запечатанной на веки вечные. И теперь ключ от вместилища бабушкиных тайн лежал у Лель на столе.

Набросив куртку, она пробиралась вглубь сада. В город пришла оттепель, и сырая мгла осела по самые крыши. Сапоги плотоядно чавкали. Когда Лель выудила из кармана ключ, у нее уже зуб на зуб не попадал. Неохотно скрипнули петли. Она встала на пороге, онемевшими пальцами зажгла негаснущую свечу. И задохнулась от восторга.

Огромный стеллаж у стены пестрел красками: ночной ультрамарин соседствовал с золотистой охрой, зелено-голубой хром-кобальт спорил с церулеумом, вспыхивал южным закатом кармин, ему вторила неополитанская красно-фиолетовая, ярко светились кадмий лимонный и стронциановая желтая. Щетинились стаканы с мастихинами, карандашами, перьями, стилусами, кистями. В углах сгрудились холсты, подрамники, листы картона и рулоны ватмана. А стены… стены от пола до потолка покрывали картины. Пейзажи маслом в добротных рамах, нежная пастель, портреты, натюрморты, эскизы – все в разной технике, хотя без труда угадывается одна и та же рука.

Завороженная, Лель мерила студию шагами, вглядываясь в лица. Пьющие чай под развесистыми яблонями, укрывшиеся на веранде от дождя, у моря, в седлах, под тентом, смеющиеся и плачущие – все были ей знакомы. Стоило задержаться, как один улыбнулся уголком рта, другой вздел бровь, третий встретился с ней взглядом. Но не это привычное волшебство вызывало тревогу. Что-то неуловимое объединяло эту закрытую выставку, и когда колокольчик в голове залился оглушительной трелью, Лель посерела лицом и стала оседать на пол. К счастью, подвернулся стульчик-тренога, и обморок не состоялся.

В углу каждого рисунка была проставлена дата. Число, месяц, год.

Вот она сама, двенадцатилетняя, взлетает над сценой: пышная пачка, икры стянуты лентами пуант. Зимой Лель вывихнула ногу и после неутешительных прогнозов пыталась смириться с тем, что иногда бессильна не только медицина, но и волшебство. Но в марте неожиданно для всех – и прежде всего, для себя самой – пошла на поправку. Близкие скрещивали пальцы на удачу, а врач качал головой и бормотал про обыкновенное чудо.

 Бабушка изобразила балерину четвертого января – через три дня после травмы. Весной наступило заметное улучшение, и на майские праздники Лель уже танцевала в постановке «Дриады». Не соло, но и не в массовке.

Портрет матери. Легкое ситцевое платье, на пальце – перстень-улитка с изумрудом. Папа подарил его уже после маминого юбилея. В ее день рождения, семнадцатого мая, он преподнес имениннице кольцо с рубином, и мама умудрилась тут же потерять обнову. Кольцо искали повсюду: перерыли дом, залезли на чердак, в печь, в собачью будку; обшарили сад и прочесали палисадник под перегляд соседей, гадающих, не повредились ли добропорядочные Вайолетвиолины рассудком. Прибегали к архаичному заклинанию «Чертик, чертик, поиграй и отдай!» и его современным аналогам, напрасно потревожили прорицательницу. Мама уверяла, что переживет потерю, но ее кислый вид, от которого сворачивалось молоко и зарастал тиной пруд, действовал папе на нервы. Он купил бы королевскую тиару, лишь бы вернуть все на круги своя. Поэтому в первый день лета он вручил маме еще одну бархатную коробочку.

Пропажа обнаружилась в щели у порога. Рисунок же был датирован двадцатым маем, когда папа не помышлял о втором подарке.

Их было больше сотни – жизнеописаний ее семьи. Точно бабушка знала наперед, чем все закончится.

Выбившись из сил, Лель упала в кресло у стола, невидящим взглядом уставилась в окно. Обернуться было страшно. Казалось, картины оживут, заполнят комнату шумом и смехом; спрыгнет с меловки она сама и начнет жить вместо себя настоящей: лучше, правильнее, без падений и потерь.



Эн Поли

Отредактировано: 27.04.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться