Фобиан и Аниела

Иуда

А поутру все начиналось вновь: первые минуты пробуждения ещё были чисты и ничем не обремены, но понимание своего лихорадочного состояния и осознание своей реальности постепенно притягивались к Фобиану и снова сжимали его сердце, словно ложились плитой на его грудь, и он за свои мысли чувствовал себя виноватым перед ближними и перед небом.

Этим утром Фобиан, по своему обыкновению, отправился в сад, где он уединялся для чтения и прятался, переживая наплыв тревоги. Порывы ветра раскачивали деревья и переносили темно-оранжевые листья с их ветвей на землю. Светлое осеннее солнце ложилось лучами на ещё дышащие жизнью цветы, робко отдавая своё последнее тепло.

Вдруг Фобиан услышал голоса. Их обладатели, вероятно, были уверены, что их никто не слышит.

- Может, позовём этого нелюдимого с нами? - спросил первый, обладатель более тонкого голоса.

- Да зачем? Захочет - придёт сам. - голос второго был пониже.

Перед Фобианом внезапно возникли две мальчишеские фигуры, появившиеся из-за угла.

- Ах, вот и он...

- Эй, Фобиан! Пойдёшь с нами лепить фигуры?

Фобиан посмотрел на них вопросительно.

- Какие ещё фигуры? - спросил он.

- Из глины, какие же ещё! - ответил светловолосый с более низким голосом.

Фобиан молча кивнул и, взяв подмышку книгу, встал и пошёл с ребятами.

Они пришли в мастерскую, где обычно проходили их занятия по глиняному мастерству. Другие ребята уже были там. Они готовились к началу работы, оживлённо переговариваясь и смеясь. Фобиан молча наблюдал за ними, стараясь улыбаться, чтобы не казаться совсем отчуждённым.

- Занимай место. - сказал светловолосый. Он был чуть выше Фобиана.

Фобиан встал за столом у окна, а светловолосый возле него, принеся для него и для себя материалы.

- Что мы будем лепить? - спросил Фобиан.

- Птиц. - ответил светловолосый. - отец Михаил просил сделать несколько, чтобы украсить ими сад. Мы как раз на последнем занятии тренировались их лепить. - он говорил, не переводя на Фобиана взгляд, да и в целом вид у него был какой-то важный - эта важность оттого и появилась, что ему поручили такое серьёзное дело: собрать всех для создания фигурок. Фобиану это не понравилось, ибо он уже знал, что за теми, кто изначально зарекомендовал себя с лучшей стороны, не замечают потом теней - их тенями обычно становятся такие, как Фобиан, если они оказываются в одном обществе.

Фобиан вдруг вспомнил, что он пропустил это занятие - это было как раз в тот момент, когда он сидел в саду, пытаясь безуспешно унять свои слезы и тревогу.

Ребята приступили к работе. В процессе они переговаривались между собой, обсуждая общие темы, образовавшиеся у них уже так скоро - ведь все они начали учиться здесь недавно.

Фобиан наблюдал за их движениями: они были уверенными и четкими, но в то же время плавными и аккуратными.

Он смотрел на движения светловолосого, который стоял рядом с ним, и старался делать также. Но он не успевал за ним, и не потому, что у него не получалось, а потому, что навязчивые мысли снова тормозили его. Он не мог переключиться на другое действие, пока не закончит одно с хорошей мыслью. В его голове, не по его воле, то всплывали образы смерти, то богохульные образы - и он мог по минуте растирать одно место на глине, пока не „нейтрализует” эту мысль - то есть не заменит её хорошей. А иначе, думалось ему, дурной образ обретёт жизнь или вообще наполнит собой его фигурку, и от неё будут исходить несчастия.

Он лихорадочно перебирал в своей голове эту смесь из образов, и его итак светлое лицо сделалось ещё бледнее, а взгляд стал напряжённо-растерянным.

Наконец ребята закончили работу - один Фобиан, не сразу заметив это, все стоял и разглаживал свою фигурку. Кто-то из ребят сказал другому:

- Помоги этому Иуде.

Фобиан поднял на сказавшего свои глаза цвета незабудок, в которых читался мучивший его вопрос: „За что?”.

- Не обижайся, я же пошутил. - как-то криво улыбнулся мальчик.

Оказавшись на улице, Фобиан шёл куда-то мимо зданий, погруженный в себя. Был уже вечер, и заходящее солнце наполняло все вокруг бархатом.

„Иуда...он назвал меня Иудой! О, это ли ни знак, что моя мысль о принадлежности ко мраку оказалась верной? И именно в тот момент, когда снова начали появляться эти образы. Он прав, а я все ещё прячусь от самого себя...как мне признать самому себе, что я - зло? Я не могу, я слишком боюсь...себя?”

Напряжение нарастало в его груди, а мысли все лились и лились.

„Вдруг я в один день начну не только думать о зле, но и творить его? И лишь то, что я пытаюсь каждый раз его нейтрализовать, сдерживает меня? Но ведь и зло можно победить, как в доброй сказке...” - эта мысль вдруг ободрила его, и светлый лучик проник в его сердце.

„Да, зло в себе можно убить! Или мне нужно убить себя?...”

Эта мысль внезапно обрушила его опять вниз и словно стала ещё одним камнем стены, что постепенно выстраивалась между Фобианом и тем, что его окружает.

Он не выдержал и начал бежать и сам не заметил, как добежал до леса. Тяжело дыша, он сел у дерева, затылком прислонившись к его стволу. Ветер раскачивал верхушки деревьев, и, образуя вихри, падали вниз листья клёна на уже итак усыпанную землю. В реке купалось отражение заходящего солнца и окрашивало все вокруг в золото.

Фобиан завороженно осматривал окружавшую его природу и впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности. Это напоминало ему о состоянии, в котором он пребывает, когда занимается пением: он будто ощущает внутри себя центр, где находится золотое солнце, и с каждой нотой его лучи вытягиваются длиннее, пронзая изнутри плоть и вырываясь наружу, а сам голос летит так свободно и плавно, как освежающий осенний ветер. Эта картина и чувство так тронули Фобиана, что по его щекам потекли сверкающие слезы.

„Господи, почему с самого детства ты мне не дал шанса стать чистым?”