Фронтовой ветер

22 июня

Это все произошло неожиданно, «нежданно-негаданно», как сказал ее отец.

      Они сидели за праздничным столом, высоко в ясном небе светило яркое солнце и будто улыбалось Наташке, которая весело смеялась, обнимала друзей, целовала родителей, чувствуя губами теплые щеки каждого. В этот прекрасный день ей исполнялось пятнадцать, и мечты — об окончании школы, учебе в городе, медицинском халате — были рядом, прямо пред мысленным взором; казалось, их можно потрогать и ощутить всей кожей.
 

Натка еще не знала, что ровно через год в четыре часа утра на страну обрушится война, которая унесет несколько десятков миллионов жизней. В тот год Наташка, наверное, последний раз встречала свой день рождения со слезами счастья на глазах.

      А потом пришли немцы. Страшный шепот носился по улицам, пробирающее до костей «война» сочилось с уст каждого горьким соком, и все же никакого обращения по радио, ждали. Ровно в полдень все надежды рухнули. Остался только страх. Солдаты на границах несли огромные потери, держали врага и не отступали без приказов, города горели, бомбы летели с неба, гул фашистских самолетов разносился далеко вперед, и Молотов вещает по радио: «… германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах…» Всего этого хватило, чтобы застыть от ужаса и понять, что сейчас есть одна задача — попасть на фронт, и ни о каких праздниках не может быть и речи, так Натка и заявила на вопрос матери, когда накрывать на стол.
 

У мамы не было в мыслях ничего плохого, она понимала, что праздник в первый день войны твоей страны — кощунство, но она хотела подарить дочери хоть немного радости, будто знала, что все это в последний раз — последнее торжество и ее последняя возможность сделать свое чадо счастливее.

      Отец ушел на фронт сразу, Натка отправилась следом — к партизанам. Мать ходила с красными, не просыхающими от слез глазами, а заслышав о твердом желании дочери идти защищать страну, задыхалась от рыданий и боли в стонущем сердце. И тогда, посреди ночи, когда весь дом заснул, Наташка собрала вещи — только самое необходимое — и оставила на столе записку, мол, мама, прости, я не могу остаться в стороне. Закрывая за собой дверь и медленно проходя по двору, как бы прощаясь с ним, девчонка утирала беспрестанно лившиеся слезы, как услышала шорох позади.

— Натка, ты куда? На фронт? Я с тобой! — голос младшего брата разнесся на всю улицу, а шоколадные заспанные глаза уставились прямо на сестру. В них читалась твердая решимость.

— Нет! Степа, нет! — она быстро присела на корточки и тесно прижала к себе братишку. — Ты не можешь, ты нужен маме! Я скоро вернусь, — тихо шептала она ему на ухо. — А вы оставайтесь с ней и ждите. Хорошо? — брат упрямо отрицательно замотал головой. — Мальчик мой! Пойми, тебе нельзя. Тебя не возьмут! Останься с мамой, помогай ей, она не продержится одна! Ты же не хочешь вернуться и узнать, что ее больше нет? — Степа задумчиво глянул на сестру и пробормотал: «Неа». — Тогда будь дома, не убегай, молчи про то, что видел меня сегодня! Никому не говори, куда я ушла! Если спросят — просто исчезла. Нет, лучше — наложила на себя руки! Главное, не выдавай правды! Хорошо?

— А ты придешь? Вместе с папой? — дрожащим голосом спросил он.

— Я прид-д… — хрип вырвался из груди и не позволил дать обещания, обременяющего и невыполнимого, как казалось Наташке. — Я постараюсь, малыш, постараюсь. Слышал, что дядя сказал по радио? Победа будет за нами. Ты только верь.

      Она поцеловала его в макушку и, крепко обняв и вдохнув родной запах, отпустила домой, к маме, тихо сопящей и видящей сны в своей постели.
 

Натка не знала, что мать не спала, а глядела на них сквозь щель в оставленной открытой братом двери и зажимала себе рот рукой, чтобы заглушить рыдания, рвущиеся наружу все сильнее с каждым слышимым словом дочери.

      Наташка присоединилась к партизанскому отряду и спасала своих товарищей быстрой реакцией и точностью, в один момент становясь хладнокровной и, нажав на курок, попадая точно в цель — немецкого солдата. Так прошло десять месяцев, а потом письмо, написанное знакомым корявым почерком:
«Сестра, мать расстреляли, меня успела спрятать у себя Матрена, но пришлось вернуться — ее дом заняли немцы. Отец пропал без вести месяц назад. Приезжай. Я без тебя не справлюсь. Мне страшно,» — разорвало все прежнее на мелкие кусочки. Наташка без раздумья бросилась домой, стараясь добраться как можно скорее. Там ее ждал брат. Один.

      Жизнь вошла в более-менее — насколько это возможно в военное время — мирную колею. Ребята управлялись по хозяйству, понемногу сносили вещи на продажу или обмен, чтобы добыть еды, пытались жить и не скучать по родителям, их ласке и заботе (это давалось труднее всего. Казалось, лучше просидишь несколько дней голодным, но только бы они были рядом! И сидели, замеряя себе: ‚Вот еще до утра не буду есть, тогда они точно придут! ‘)
 

Теперь все рухнуло. Снова.

      Кто мог знать, что тем прекрасным, каких не было уже год, утром (когда Натке со Степкой пришло письмо от отца, написанное две недели назад, где он сообщал, что жив и скоро будет дома), в их поселок еще раз придут фашисты, обрушившись лавиной, сметающей все и всех на своем пути, заливая широкие улицы литрами крови, оставляя позади надрывные крики, в воздухе — запахи гари и пороха, и, просто-напросто, сея смерть.

      В лесу было спокойно, на деревьях висела плотная пелена безмятежности и накрывала собой всю полянку, на которой, склоняясь к земле, собирал ягоду для ‚праздничного ужина‘ Степка. Он медленно переходил по всей площади, забредал немного дальше в лес, срезал попадавшиеся грибочки, вылезшие после затянувшихся дождей, оглядывался порой, когда непонятная тревога сжимала сердце, и собирал дальше, иногда присаживаясь у деревьев и смотря в ясное-ясное небо.

      Заслышав выстрелы, сотрясшие всю округу, он бросил собранные ягоды и пулей вылетел из леса. Задыхаясь от страха и дурного предчувствия, не притормаживая ни на секунду, а наоборот набирая скорость, Степка бежал и бежал, пока… пока не увидел, как возле их деревенской достопримечательности — огромного барского дома, что стоял здесь уж более ста лет, за год войны развалившийся и растасканный почти до основания, — выстроилась шеренга из людей, знакомых людей: соседей, товарищей, односельчан, — готовящихся встретить свою смерть. Напротив стояли немцы с пулеметами, довольно улыбаясь и громко повторяя одно-единственное слово на своем языке, которое, можно было легко догадаться, означало не что иное, как ‚расстрел‘.