Генеральная пауза

Размер шрифта: - +

Часть вторая. День

В буфете нашлась папина минералка и пара бутылок «Эвиан». Дина потянулась за своей любимой чашкой...

Это не истерика. А если и истерика, то какая-то новая разновидность. За последние месяцы их было немало. Посреди комнаты стоит большая коробка из-под купленного совсем недавно пылесоса. Дина снимает со стены очередную рамку, вынимает фотографию – Гардемарин запечатлён в момент прыжка, сосредоточенная Дина составляет с конём одно целое, – рвёт её на мелкие куски. Обрывки падают в коробку с сухим шорохом. Она ломает рамку и отправляет туда же. Тянется за следующей. Методично и холодно. Коробку заполняет ворох глянцевых обрывков, разбитые статуэтки, смятые грамоты, ленточки медалей, кубки и даже брелок с тремя подковками, снятый с ключей от дома. Всё, что связывает её с лошадьми. Если бы можно было разорвать в клочья и швырнуть в коробку саму память о семи годах тренировок, она сделала бы и это. В Дининой душе нет и следа той чёрной ярости, которая сжигала её в больнице. Только холодная, сухая решимость.

Она слышит, как мама то и дело тихо подходит к двери, но войти не решается. «И правильно! – зло думает Дина. – Нечего здесь делать! Не лезь ко мне. Я всё сказала!» Её передёргивает от мысли, что придётся – не сейчас, так позже – снова увидеть мамин взгляд. Сочувствующий. Ужасающийся. Страдающий. Глаза не умеют лгать. «Не лезь, не лезь, не лезь!» – как мантру, повторяет Дина, продолжая методично опустошать комнату.

«Его усыпили? – полыхая гневом, хрипела она, едва смогла шевелить губами. – Усыпите! Усыпите!»

Это прошло. Но сейчас Дина настроена решительно. Гардемарин – её конь. Он её предал, изуродовал. Он должен исчезнуть из её жизни навсегда. «Продайте!» – поставила она ультиматум родителям и заперлась у себя в комнате. Обрывки прежней жизни сухо шелестят, падая в коробку из-под нового пылесоса.

Дина сфокусировала взгляд на чашке – цепочка серебряных трензелей растянулась по белому фарфору вдоль ободка. Ей было так много лет, что Дина давно перестала замечать рисунок, и чашка выжила...

– Мне нужно попасть в конюшню, – сухим от жажды голосом сообщила она Алексу, продолжая смотреть на маленькие полустёртые «восьмёрки». Она вспомнила, как охотно брал настоящий, тяжёленький трензель Гардемарин, мягко касаясь ладони тёплыми губами…

– Куда? – изумился Алекс, пока Дина глотала, давясь от подступивших рыданий, пресную, лишённую вкуса и запаха воду с далёких альпийских ледников.

– Это на Крестовском. Недалеко от метро, – выдавила она.

Воспоминания душили. Воспоминания пугали. Она не могла ни поверить, ни принять того, что сгусток злобы и боли принадлежит ей самой. Что она вообще способна испытывать такую ненависть. И к кому? К родителям. К животному, собственному коню, который терпеливо и бережно носил её на своей спине годы. Почему? За что? Ей нужно было это понять, и к чёрту дурацкое солнце, кажется, ускорившее свой бег!

– Так что? Идём? – Дина вопросительно уставилась на Алекса.

– Конечно. Именно туда тебе к ночи надо добраться. На Крестовский остров. Не знал, что там есть конюшня.

Алекс вышел в прихожую, выглянул из квартиры.

– Ты его не слышишь? – насторожилась Дина.

– Нет. Тихо. На лестнице не должно быть слишком темно, я оставил все балконные двери открытыми.

Дина запомнила только сумасшедший бег по ступеням. Что там делал Алекс с дверьми, она даже не заметила. К тому же ей казалось, что они провели дома целую вечность, а бег по лестнице был давно. Давно и неправда.

 

Они успели спуститься только одним этажом ниже, когда гулкое «рш-ш-ша» – жадное и нетерпеливое – заполнило мрак лестницы, взлетая откуда-то снизу, проносясь мимо них и исчезая на верхних этажах. Доводчики! Проклятые механизмы послушно закрыли двери на балконы!

Что-то коснулось Дининой ноги в районе щиколотки, она взвизгнула и пулей выскочила на балкон, к свету.

«Рш-ш-шар!» – почти обиженно рявкнула тьма.

– Блин! – в сердцах ругнулся Алекс, выскакивая следом и захлопывая дверь. – Жди меня здесь. Я спущусь, всё открою, только найду, чем двери подпереть.

Дину трясло. Челюсть прыгала, зубы постукивали друг о друга.

– Нет! Не уходи! – она вцепилась в рукав его толстовки. – Подожди!

Этот страх был сильнее её, нелогичный, по-настоящему животный, такой, что свело мышцы живота и неожиданно захотелось в туалет.

Алекс остановился.

– Ладно. Подыши.

Он перегнулся через перила и посмотрел вниз с высоты шестого этажа. Дина, всё ещё держась одной рукой за его рукав, заглянула туда же и отпрянула – закружилась голова. Она не помнила, чтобы когда-то боялась высоты, но ведь она много чего не помнила о себе.

Пока Алекс спускался и открывал двери, Дина прижималась спиной к холодным кирпичам простенка на балконе и пыталась унять дрожь. От страха, от напряжения постоянно приподнятых плеч ныли мышцы. Голова разрывалась от суматошных мыслей и обрывочных воспоминаний. Мама, папа, школа, Гардемарин, поцелуи в актовом зале… Что случилось? Как и почему она оказалась в этой ужасной копии родного города? Что с ней не так?



illinka

Отредактировано: 06.07.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться