Глаза бабочки

Глава 25

Через две недели под куполом оперного дома одного из отелей Марса струился голос Авы-Фарузы Фуад, исполняющей арию Чио-Чио-сан. Трёхактавное, густо замешенное, крепкое драматическое сопрано иранской оперной дивы, сравнимой с Марией Каллас по уровню таланта и внешним данным, заполняло полутёмный зал и отражалось в сердцах. Казалось, будто тот слабый свет, что бродил по застывшим лицам зрителей, создан не освещением, идущим со сцены, но неземным голосом, отражающимся во влажности глаз некоторых особо эмоциональных дам в зале и поблескивающем в их пролитых украдкой слезинках, как луч света в бриллиантах.

...в ясный день желанный

пройдет и наше горе.

Мы увидим в дали туманной

дымок вон там, на море.

Вот корабль весь белый

в порт входит плавно.

Грянули салюты.

Он здесь! Что за минуты!

Голос Авы-Фарузы, подобно белой голубке надежды, то взмывал к самому куполу, то снова падал почти камнем вниз, чтобы вновь отчаянно кружить над самыми головами зрителей.

Мужчина с грубоватым лицом и красными волосами в самом дорогом ложе неожиданного для своей роскошной спутницы легонько прикоснулся жесткими пальцами к её левому глазу. Он был сухим. Блондинка, одетая как кинозвезда в белом декольтированном платье и бриллиантовом ожерелье, вопросительно повернулась в его сторону.

- Следующей моей женой станет та женщина, которая плачет на Мадам Баттерфляй, - прошептал его голос даме в ухо. Его глаза ехидно поблескивали под высоким, широким лбом, кажущимся бесконечным благодаря треугольной залысине в передней части крупной головы.

Губы блондинки поджались.

- Некоторые мужья так любят своих жен, что те забывают, как плакать. Однажды они понимают, что просто больше не умеют.

- А ты постарайся! – он положил свою руку ей на запястье. – Изобрази! Тебе не привыкать! У тебя получалось изображать и любовь ко мне, и оргазмы!

Женщина сердито нахмурилась, но промолчала.

Мужчина с красными волосами уже покомфортней откинулся в кресле, довольно осклабившись во весь рот. Больше он не обращал ни малейшего внимания на женщину справа.

Звуки музыки и голос продолжали изливаться на публику, преумножая свой эффект. В это время Тамара сидела на кровати в своей квартире, глядя безумным взглядом в одну точку, крепко обхватив колени руками, до боли сцепив пальцы рук. Вся поза девушки делала её похожей на сжатую пружину, словно бы силами своих натруженных мышц она пыталась удержать рвущийся наружу ураган горя. Он сокрушит всё вокруг, если вырвется наружу. Демон сидящий! Именно таким он был представлен на полотне Врубеля!

Но вдруг она шевельнулась, сумасшедший взгляд побежал по стенкам, словно пытаясь ощупать их твердыню. Насколько непроницаемы они были? Насколько надёжно способны они будут сохранить тайну её беды? Демон отчаяния внутри неё расправил крылья - Тамара больше не могла удерживать его внутри себя.

Она встала и подошла к музыкальному центру. Лихорадочным движением отыскала на полке диск с оперой Мадам Баттерфляй. Вставила её в слот центра. Прекрасная музыка заполнила комнату. Достаточно тихая, чтобы не помешать соседям, но и достаточно громкая, чтобы околдовать стены, сделать их твердыню неприступной для чужого уха.

Тяжело дыша, она начала обыскивать квартиру в поисках небольшого куска ткани. На глаза попалось крошечное полотенце размером с носовой платок. Сильный, бесконечный, но нежный голос Марии Каллас затопил комнату, когда Тамара засунула свёрнутое в несколько раз полотенце себе в рот и неловко рухнула на пол, заломив руки, испустив первый беззвучный крик, утонувший в страданиях бедной гейшы....

...в ясный день желанный

пройдет и наше горе.

Мы увидим в дали туманной

дымок вон там, на море...

...Слюна капала на пол вместе с потоками слёз, когда она каталась по полу. Она задыхалась от позывов к рвоте, когда выла, как волк или когда вой превращался в жалобное скуление или когда спазмы плача начинали походить на отчаянный лай собаки, почуявшей чужого; рыдала, как мать, потерявшая дитя, когда от безысходности рвала волосы на голове. Палас на полу притуплял боль, когда ей хотелось размозжить свою глупую голову. И также со временем притупились и её страдания.

Её тело сново стало смирным. Бездвижная, она тихо лежала на щеке. А голос Марии Каллас продолжал зачаровывать пространство вокруг Анастейшы. Но теперь и Тамара могла услышать волшебство этой музыки...