Гнев черного дракона

Размер шрифта: - +

VI. Тени прошлого

– Нет, больше никто не приедет. Ялов и потонет, а не сдвинется. Как сыч на своем прииске сидит.

Отцу Василию аж самому не по себе стало, что так сказал. Раздражителен сделался чересчур. Но Наталья Романовна только нервно рассмеялась. Весь вечер смех ее пробирал.

– Это у них семейное? И про другого брата вчера подобное слышала.

Она села, принялась теребить салфетку. Глаза блестели, щеки горели. Громкая и суетливая пуще прежнего. То вставала, ходила из угла в угол по кухне. То останавливалась у шкафа и книги отца Василия перебирала, хотя среди них для такой барышни вряд ли бы любопытное отыскалось.

А сейчас вдруг снова ни с того, ни с сего разговор про прибывших в город завела. И дались они ей?

Отец Василий с тревогой ждал Николаева и разговора об Учи. Сыщика одолели подозрения – пускай и нелепые, но разве будет приезжий, против воли вырванный из привычной жизни, сильно вглубь копать? Либо в то, что самым очевидным кажется и труда не требует, вцепится, как любой человек?

Время ожидания отец Василий охотней всего бы провел в одинокой тишине, а не пустословии. Однако Катерине Семеновне отчего-то понадобилось именно сейчас отнести вещи Натальи Романовны к прачке. С ней – показать дорогу – ушла Ефросинья, а Учи, как всегда по вечерам, отправился с Того на берег. Отец Василий не стал удерживать: хоть разговор пойдет и о нем, а без него ловчее будет.

– Не понимаю, зачем оставаться на прииске? Ведь можно высылать туда распоряжения из города, – продолжила барышня. – Тем более, семьи наверняка ждут их возвращения.

– Я, Наталья Романовна, не в силах удовлетворить ваше любопытство. Лишь шапочно с Яловыми знаком. Простите великодушно, но я вас покину: надобно стенку посмотреть – как раствор взялся.

Наталья Романовна резко обернулась, оголив прикрытую шалью шею. Синяки? Отец Василий смутился – словно подсмотрел в замочную скважину то, чего видеть не стоило. И тут же обругал себя – горазд думать невесть что. Темновато в доме, а в тенях чего только не померещится.

– Вы оставите меня совсем одну?

– Я буду недалеко, да и недолго вы пробудете в одиночестве: либо я вернусь, либо остальные.

Сам же отец Василий к одиночеству очень стремился. Так спешил, что даже не взял с собой фонаря, хотя снаружи уже – кромешная ночь. Но путь знаком до последнего камня: по нему мог пройти с завязанными глазами.

На стену он действительно посмотрел, но мельком, а потом стал молиться. Пожаловался на то, что тревожило, попросил прощения за мысли, что тяготили. На душе постепенно легчало.

В церковь вошли – осторожно, нерешительно. Отец Василий не узнал робкие шаги, и, оборачиваясь, думал увидеть чужака, но это была Ефросинья. Сердцем почувствовал – не зря одолевали волнения: дурную весть принесла.

– Что, Ефросиньюшка? Николаев, поди, меня ищет? – ласково спросил, подбадривая.

– И это тоже, батюшка, – она всхлипнула. – И… Не знаю, как и сказать… Отчего же никто за день и словечком не обмолвился… Степан, батюшка.

– Что Степан?

Внутри тошно засосало.

– Убили его.

Сверху словно упал мягкий мешок – не разбил кости, не пролил кровь, просто прижал к земле, не давая дохнуть.

Ефросинья больше не стеснялась: дала волю слезам. Больше не из-за Степана – из-за отца Василия печалилась: знала, как к тому прикипел.

А он видел четырехлетнюю весну – такую же раннюю, как и нынешняя.

По реке, не успевшей полностью очиститься ото льда, пришли на остроносой, узкой да длинной берестянке – дяве – отчаянные тунгусы. Не доплыв до берега, стали что-то кричать собравшимся на своем языке – никто в толк не мог взять. Отец Василий лишь два слова и разобрал – «эрэ[1]» да «буни[2]». Мор – оспа либо холера? Лихие люди разорили стойбище? По счастью, подоспел Учи. Гортанные фразы зазвучали бойчее, перемежаясь жестами.

– Басюсска, люди нашли людя в лес. Помирай. Они лессить – а он все помирай. Боисса люди. «Бери» – сказить – «свой людя сам».

– Так пусть и отдают, раз привезли. Что толку горлопанить?

Учи передал – берестянка подплыла к берегу. Главный в переговорах ткнул в дно длинное плоское весло – словно на якорь встал. Доставать привезенного никто из троих в дяве не спешил.

Отец Василий подошел, заглянул в лодку – а там точно мумия в серых обмотках, видно только рыжую голову да лицо – и в нем ни кровинки.

– В дороге помер или такого уже везли? Спроси-ка, – велел он Учи. – Что ж, хотя бы схороним по-христиански.

И тут покойник глаза открыл – чистые, голубые. На миг – сразу и закрыл. Отец Василий видел его впервые, а обрадовался – живой.

Лечебница в ту зиму сгорела как раз – а новую, нынешнюю, еще строили. Так что сбежавший доктор Штейн Степана лечил все больше советами. Лежал он в доме отца Василия, тот и заботился о нем с Ефросиньей по мере сил.

Что с ним случилось – не знали толком. Штейн сказал, что нашел свежий след от пули да рваные раны, похожие на укусы, а сам Степан редко в сознание приходил и оставался в нем недолго. Только летом очнулся по-настоящему. Сперва шевелиться стал, а потом и заговорил. Спросил, где он. Но теперь уже быстро дело пошло: через неделю уже пытался вставать.

Тогда и рассказал, кто он и что с ним произошло. В тот год он только прибыл в угодья черного дракона и зимой впервые повез каторжников на работы. В пути через лес один сумел выкрасть ключ и освободиться. Степан же по неопытности не сразу его хватился: немного вперед ушел, доверив подсчет замыкавшим цепочку солдатам. А когда обнаружил, приказал всем остановиться и ждать, а двум прозевавшим пропажу немедленно идти на поиски. И сам с ними двинулся. До поздней ночи без толку проходили, а там пришлось на ночлег встать. Солдат остался на карауле, а второй и Степан легли вздремнуть.



Юлия Михалева

Отредактировано: 20.01.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться