Гоголевские сказки

Восьмая ночь

8 ночь

8 октября 1994 года

04:02

Очередная ночная смена Лёшки вызывала у меня тревогу.

После того случая я боялась оставаться одна, но другой работы на селе не было, а деньги нам были очень нужны. Потеряв все документы, мы не могли претендовать на вступление в совхоз, а пенсия, которую нам начисляли, оказалась самой минимальной — сгоревшие Грозненские архивы не могли подтвердить наш сорокалетний рабочий стаж, поэтому я отпускала мужа на службу через силу, нежелание и страхи.

Я не смогла признаться Лёшке в том, что произошло. Я забинтовала порез на руке и придумала легенду, что якобы напоролась на сук в дровнике. Чтобы он подумал, услышав от меня эту историю про привидение? Он бы посчитал, что я спятила. Конечно, так любой бы рассудил. Даже я не была теперь до конца уверена, что все, что произошло, не было плодом моего воображения.

Как иначе это объяснить? Я заработалась, утомилась, днем, видимо, мало ела из-за большого объема работы по хозяйству. Переутомление вызвало у меня галлюцинации или вроде того. Стоит мне признаться Лёшке, так он что, бросит работу, будет сидеть около меня и караулить? Скорее в психбольницу отправит, зачем ему я такая?

Халовой я тоже не могла ничего рассказать. По селу пошли бы слухи, хотя я и не сомневалась в ее порядочности. Даже дочери я не стала бы говорить о произошедшем — к чему ей знать о таком. Вранье всем будет на пользу.

Однако в то утро на веранде я обнаружила осколки разбитого блюдца, и они не давали мне покоя. Ну не само же оно раскололось и разлетелось по комнате? Я долго думала, искала объяснение случившемуся, пока не убедила себя, что курица наступила на него в потемках сама, вот оно и лопнуло. И собаки ведь тоже не лаяли, а ведь они, говорят, чувствуют проявление чертовщины. Да и стук под печью не был слышен, когда Лёшка вернулся домой со смены.

Я успокаивала себя, а следующие несколько дней и ночей ничего больше не происходило, и это окончательно уверило меня в том, что на самом деле ничего страшного не произошло. По крайней мере, ни я, ни супруг, пока был дома, ничего странного не слышали и не видели.

Как писал Гоголь, страх прилипчивее чумы. Да, трудно в этом признаться, но стоило Лёшке накинуть фуфайку и сесть на велосипед, как спокойствие покинуло меня. Я снова оставалась одна и с отчаянием понимала, что все могло повториться.

Я решила не ложиться спать как можно дольше. Включила свет во всех комнатах. Затопила печь, зажгла керосиновые лампы и расставила их на улице вдоль веранды — электричество во дворе мы еще провести не успели. Дважды проверила замки на дверях. Я даже хотела собаку в дом завести, но в последний момент передумала. С сожалением представила, что неплохо было бы завести кота, чтобы в доме была хоть какая-то живность, кроме меня.

Чтобы не тратить время впустую, я решил приготовить еду впрок. Поставила на жаровню кастрюлю с водой, открыла поддувало, чтобы печь топилась быстрее, и с необъяснимой тревогой направилась к столу. Там, над ним, черным квадратом висело оконце во двор. Я наспех задернула занавеску и, морщась от саднящей боли в ладони, принялась шинковать капусту.

— Вера.

Сердце екнуло. Я замерла, как вкопанная, а нож застыл в кочане, как меч в камне. Передо мной — зашторенное оконце — а там, за ним, кто-то, зовущий меня по имени.

— Веее-рааа.

Женский голос тянул гласные, словно на распев. Я четко расслышала доброжелательный тон, в котором не было и намека на то, что его источник хотел бы причинить мне вред. Голосок доносился по ту сторону забора. Может, кто-то из соседей пришел? Но кто это мог бы быть в такой час? Может, у кого-то случилась беда и пришли за помощью?

Я взглянула на время — почти утро. Поджав губы и медленно выпуская из легких воздух, я попыталась взять себя в руки, отложила нож в сторону, накинула фуфайку и одним движением отворила засов.

На небе висела огромная луна, очерчивая гигантский курган еще более черными, чем сами ночь, красками. Бледные огоньки керосиновых ламп не давали мне присмотреться, и я сделала несколько осторожных шагов в темноту, чтобы привыкли глаза. Смотрю, неподалеку, по ту сторону забора, стоит фигура, вся в белых одеждах, и машет мне.

— Вееее-рааа.

— Уходите! — крикнула я с опаской.

— Вееее-рааа.

Я кинулась обратно в дом и захлопнула за собой дверь с такой силой, что с откосов посыпалась старая штукатурка. Сердце бешено стучало, но, как ни странно, страх чудодейственным образом исчез через несколько секунд.

Вот оно! Я вспомнила этот голос. Я знала, чей он.

Неожиданное осознание превратило необъяснимое буйство духов в давно забытую истину. Я выдохнула, и вскоре вернулась к шинковке капусты. За окном стало светать. Я не могла не заметить, как женщина в белом ходила вокруг дома — ее очертания угадывались в занавешенных оконцах.

— Вееее-рааа.

Она все никак не исчезала. Постукивала по стенам, то тут, то там, усердно, но аккуратно, пока не остановилась напротив меня. Я опасалась открыть занавеску, хотя и не боялась, скорее, просто не хотела этого. Вот женщина приблизилась вплотную к окну и дотронулась до стекла. Раздался скрежет, как если бы кто-то тёр по нему песком.