Голуби — стражи Ада

Размер шрифта: - +

Глава 26. Ни пташек, ни крошек, ни скамеечки

  Странный запах напаивал прелый воздух, что-то негромко поскрипывало, гармонируя в такт с монотонным шелестом бумаги. Густые, словно сотканные из неровного кружева тени плясали на отсыревшей почве. Лес простирался впереди и казался бесконечным; где-то в клубящемся тумане проступали остроконечные вершины башен, увенчанных зловещими куполами. Когда я смотрела на фото, у меня создавалось впечатление, будто в этом месте башни заменяли небо. Сливались в неровный узор, создавали зрительный обман. Казалось, что они — высшая точка; неба нет — вместо него только увесистые купола и вершины высоких деревьев.

      Я немного ошиблась: неба в Предъадье действительно не было, зато туман не только расползался по земле, а буквально стискивал пространство, смещая его и сжимая, словно на карте или проекции. Неровно. Раздражающе. Я думала, что ещё немного — и у меня начнутся галлюцинации. Или уже начались: уж очень кривой, корявой, неестественной казалась местность.

      Антон же спокойно продвигался вперёд, следуя за подобием карты. Более того, он как-то ориентировался в тумане! Если бы у нас было время, я бы непременно попыталась выяснить, как у него так получается. Но часы не останавливали своего хода даже в Предъадье, стремительно уносясь вперёд, оставляя позади секунды и мгновения. Поэтому я покорно шагала за спутником, полагаясь на его умение разбираться с местностью. С этим у него должно было быть всё в порядке: раньше он никогда не подводил. По крайней мере, в обычном мире.

      Прислушиваясь к монотонному чавканью почвы, я сохраняла спокойствие и сама удивлялась, как мне это удавалось: только что не знала, куда себя деть, чтобы справиться с затуманивающей разум паникой, а теперь была почти невозмутима. И абсолютно готова к испытаниям, даже если в них пришлось бы биться с голубями в их демоническом обличии.

      Сердце стучало ровно, руки не дрожали, голова не клонилась от тревожного внутреннего звона. Только глаза побаливали от странных форм окружающих предметов и где-то в груди порой вспыхивала чуть заметная искорка негодования.

      Преодолев некоторую часть леса — по правде говоря, я плохо понимала, какую — мы вышли к небольшой роще, застеленной всё тем же туманом. Корявые деревья неровным полукругом выстроились около клочка размякшей земли и периодически странно подрагивали, несмотря на то что ни о каком ветре в глуши и речи быть не могло. Если он там и существовал, то только вызванный неестественный путём — например, голубиными крыльями, рассекавшими вязкий воздух. Впрочем, думать об этом решительно не было времени. Наше внимание привлёк странный звук, напоминающий шелест перьев, и посторонние мысли пришлось отбросить. Я кинула мимолётный взгляд в сторону куполов и, приметив смутные силуэты, в напряжении замерла на месте. Голуби — быстро догадалась я, а затем сделала жест Антону, пытаясь намекнуть, чтобы он спрятал листик с координатами куда-нибудь подальше. Пташкам совсем не следовало знать о нашем присутствии в их обители, а тем более — о цели, с которой мы в неё нагрянули. Заветной бумажки им тоже видеть было нежелательно.

      Уловив мои намёки, он забросил листы в карман. Я слегка улыбнулась и хотела подобраться к другу немного ближе, но тут же замерла: в этом месте, напоминавшем рощу, почва была особенно вязкой. Она походила на склизкую переваренную кашу, на тягучую массу, в которой в быту утопала посуда. Или беспощадную к путникам болотную топь. Точно! Топь. Именно топь, безжалостную и гнилую.

      Антон крепко схватил мою руку, пытаясь вызволить меня из болота, но и сам увяз. Наверное, мы смотрелись забавно и, будь это игрой, заливались бы беззаботным смехом. Однако с развлечениями это не имело ничего общего.

      Земля под ногами расходилась и вдавливалась, обращаясь болотом; деревья кренили свои ветви, корявые, дуплистые. Что-то двигалось и подступало со стороны башен. Странное приближалось, неведомое подкрадывалось к нам. Но я не боялась. Я ничего не боялась, словно находилась не в Предъадье, а дома, словно всё, что происходило вокруг, было только сном. Сном. Сном! А может, это — и вправду сон? Может, нет никакого Предъадья, нет демонических голубей, сметающих и порабощающих человечество? Есть только милые курлыкающие птички и хлебные крошки. Есть мир, солнце, жара, есть скамеечка, потонувшая в прохладной древесной тени, на которой я, уставшая от тяжёлого дня, решила немного передохнуть и задремала. И увидела бред, странный, абсурдный.

      Почва вновь зачавкала и забурлила, принявшись особо интенсивно утягивать нас в адскую чернь. Антон крепко держал мою руку, пытаясь вызволить меня из топкой жижи, но, кажется, тщетно. Потому что вряд ли из неё имелось спасения. Потому что позади багрянцем пылала кровь, а впереди зиял ад, неведомый, неизученный. Только ад. Ад, охраняемый вооружённым полчищем голубей-демонов, что принялись уже изгонять из своих владений нежелательных гостей.

      Нет! Не будет милых пташек, не будет скамеечки, затерянной в тени, не будет солнца и крошек, потому что это не сон, а явь, потому что мы действительно совершили непоправимое деяние и очутились почти в аду. Проникли в обитель страха и ужаса с фосфоритными куполами, венчающими громоздкие башни, и зыбучими топями.

       Топь утягивала наши тела и разумы, топь звала нас, заманивала к воротам. Наверное, она хотела пропустить нас, но не к деревьям, не к знаку и оружию, не к таинственному замку, схваченному голубиным пламенем, а в ад. Только в ад. Больше никуда. Кажется, мы должны были погибнуть, захлебнувшись болотной жижей и очутившись в аду. Осознание нагрянуло на меня внезапно, резко, стремительно.

      Все преступники, обделённые властью и именем, попадают только в ад. Предъадье — для демонов и элиты. А люди уходят. Людям нет ни места, ни дороги, ни пути. Только врата, поскрипывающие невидимыми петлями, плавящиеся в голубином пламени.

      Болото было почти по горло. Антон уже не держал меня, потому что не мог физически, ибо захвачен был топью, обитавшей на каждом маленьком участке жуткого места.

      А тропы вились змеями, закрученными, зловещими. Зазывали и утягивали нас, схватывая, поглощая, погружая. Уже сдавшись, я застыла на месте, послушавшись адскую силу, почти смирившись с тем, что скоро меня не будет, скоро я окажусь в аду…

      Нет, буду. Оптимистическое упорство внезапно нахлынуло на меня, заставив вырываться, резко, отчаянно. Подтолкнуло бороться за каждую секунду жизни — как своей, так и друга, уже предавшегося тягостному унынию. Наверное, он боялся или не понимал. Или покорился чарам Предъадья — что было неудивительно, совсем неудивительно. Его глаза угасли, яростный азарт исчез, бесчеловечная маска сковала скулы и губы. Он не двигался, не сопротивлялся булькавшему болоту. Топь давила и утягивала, подбираясь к лицу, пытаясь забраться в дыхательные пути. Жаждая погубить и унести в ад. Отвратительное болото! Отвратительное место! Отвратительный запах и атмосфера.

      Но я знала, что должна выбраться, я была как нельзя точно уверена, что мы спасёмся, мы не попадем ад. Мы вернёмся домой. Причём успешно выполнив тяжёлую миссию.

      Я судорожно принялась строить план, но мои мысли внезапно прервал хриплый голос, адский, потусторонний. Он доносился со стороны замка. Он был удивительно громким, словно говорящий использовал рупор или какой-то магический усилитель голоса. Голос будто разрывал пространство, разрезая его и размежевая, образовывая в земле трещину, стремительно затягивавшуюся болотной жижей.

      Речи заманивали нас в болото, покорно сопровождали ко дну. Особенно Антона. Впрочем, вряд ли на него действовал голос — скорее чары Предъадье, наводящие невыносимую тоску и уныние. Он был печален и бледен, он не хотел выбираться, и какой-то миг мне даже подумалось, что он жаждал утонуть, сдавшись перед болотной топью и демоническим гневом.

      — И да свершится великий суд над жалкими предателями! Над наивными, беспомощными дилетантами, не сумевшими оправдать своё великое призвание. И да развернется адское чрево, поглотив в себя остатки их окровавленный перьев. И да погаснут навеки пылающие очи их. И да падут их беззащитные головы в пучину преисподней!

      Откуда-то донеслись странные звуки, напомнившие мне звон колоколов. Колокола. Церковные колокола! Неожиданно меня словно осенило: я вспомнила слова Максима о том, что Предъадье читает наши мысли, Предъадье видит нас насквозь, Предъадье ощущает нас. Значит, оно могло понимать наши мысли. А церкви обычно отпугивали демонов. Не голубей, конечно, но различных омерзительных тварей, вспенивающих адский котёл.

      А ведь эта топь — тоже почти адская тварь, причем, наверное, не такая сильная, как демоны-голуби. А это значит, что её можно было отпугнуть.

      Расслабившись, я принялась представлять прекрасное поле, усеянное изумрудной зеленью, яркие солнечные лучи, блещущие, играющие, пляшущие вдоль полян и несуществующих цветочных изгородей. Озаряющие мирную землю. Поле и цветы. Густо пахнущие цветы и травы, окаймляющие небольшую церквушку с выбеленными стенами, ослепительно-золотыми куполами и мастерски выделанными вычурными витражами. Мир и добро. Свет и святость. Любовь и защита. Я крепко сжала руку Антона, представляя образы как можно ярче и красочнее, стараясь прорабатывать каждую деталь, каждую границу, каждый контур. Похоже, рождалась надежда.

      «Вы не победите, вы никогда не победите, адские твари!»

      А зловещий звон замка с неистощимой мощностью разрежал воздух; голос, гипнотизирующий разумы, стремительно наполнял наши головы. Мы не понимали, что означали те речи, но невольно желали им следовать и подчиняться, покоряться и слушаться. Это был язык демонов? Голос мрака? Шёпот адских созданий, окружающих пресловутые врата?

      Неожиданно почва задергалась, словно что-то живое, наделенное душой. Душа. Неужели у этого места была какая-то душа? А впрочем, возможно: душа чёрная, изувеченная, исковерканная, испепелённая голубиным пламенем. Возможно, это душа имелась, и теперь она мучилась, не способная выдерживать на себе положительной энергии.

      Впрочем, она не голодала. Она ощущала и негативные эмоции Антона, что питали её, поддерживали, давали ей силу. Что позволяли ей сражаться с моими добрыми надеждами и намерениями, ловко обороняясь от невидимых световых потоков.

      Кажется, Предъадье всё отчаяннее схватывало энергию Антона, выедая радость и силы, засевая холод и уныние. Похоже, он становился слабее: когда мы только пришли, он был совсем другим, стремительным, деятельным, гонимым жаждой яростного возмездия. А теперь стал унылым и флегматичным. Растерянным, угрюмым и подавленным. И явно не хотел ничего, кроме как стоять на месте, бессмысленно вглядываясь в километры тумана.

      А может, часть негативных эмоций, которые испытывала я, осознавая убийство, вместе с поцелуем передалась и ему? Бред. Глупость. А возможно, что и нет. Может быть, оно и было так: это ведь Предъадье, место, отделяющее землю и ад; жуткие края, питающиеся эмоциями и талантливо играющие на человеческих страданиях.

      Игра, всего лишь игра. Милая, словно детская шалость, безвинная и беззаботная игра. Игра с чувствами и эмоциями, мыслями и намерениями, игра с человеком, как с марионеткой, пляшущей на тонкой веревочке, с жалкой куклой, вынужденной идти на поводу у каких-то птиц, пусть и располагающих демоническими крыльями. Нелепица! Безумие!

      Я глубоко вздохнула, продолжая сильную личную битву. Думать о хорошем. Думать о чём-нибудь светлом и радостном, добром и беззаботном, светлом, веселом, наивном. Думать о спасении. Надеяться на скорейший выход и освобождения мира от голубиного пламени, губящего ни в чём не повинных жителей...

      — Думай о хорошем! — громко завопила я, стараясь перекричать окружающие звуки, громкие, пронзительные, режущие. — Антон, не думай о плохой! Не думай о том, где мы, что нас ждёт впереди. Ни о чём не думай. Только представь что-нибудь светлое вроде неба, дома, мамы… — но на последних словах я осеклась: едва ли мысли о матери принесли бы ему удовольствие. Скорее всего, он всё ещё страдал и мучился, тосковал и горюнился. Вряд ли окончательно оправившись от тяжкой потери, боли и скорби.

      Его матери с нами не было, относительно давно не было. Потому что её убили голуби. Потому что она стала несчастной жертвой пламенеющих птичьих крыльев, с нещадной силой обрушившихся на её беззащитную голову. Кормом. Добычей, не успевшей спастись. 

      Она стала, но её сын не станет — я старалась предвидеть это, тщательно, упорно, затруднительно. Пыталась верить, что мы спасемся, мы уйдём, выберемся, добыв оружие. Закончив наше дело. Я должна была в это верить! 

      А о матери Антона, так нелепо погибшей, наверное, думать не следовало. Потому что она уже находилась в мире далеком и неизведанном, сумрачном и безвыходном. Не стоило о ней вспоминать, расковыривая раны: она осталась в прошлом, далеком, красивом. Или всё-таки стоило?.. К счастью, мне этого было не понять.

      От моих слов выражение лица друга переменилось, подернувшись тоской и грустью, однако совсем не теми, что навевало Предъадье. Он стал живее. Бледность окрасилась, в глазах заиграли тусклые огоньки. Кажется, его былой азарт начинал понемногу возвращаться — это радовало! 

      Глядя на Антона, я теперь чётко осознавала, что он ещё не не умер, что он находился со мной. Он был рядом. Близко. Не в аду.

      Предъадье наслаждалось болью и жадно заглатывало её, Предъадье чувствовало весь негатив, но, судя по всему, больше не ослабляло моего спутника. Не наполнялось опасностями. Не пыталось уничтожить нас, утопив в болоте или испепелив в голубином пламени. 

      — Думай о хорошем, думай о хорошем! — продолжала срываться я.

      Тем не менее почва зловеще булькала и чмокала, а воздух вздрагивал от лязгающего звона таинственных колоколов, аккомпанировавших адскому голосу. Который зачитывал какой-то приговор. Неверное, смертный приговор, оглашавшийся на великом суде наказуемым, не пожелавшим переменить свою сторону в течение десяти лет человеческой жизни.

      Великий суд начался, великий суд осуществлялся. Толпы воинственных демонов заседали под стенами каменных дворцовых сводов, увеча и мучая собственных сородичей. Демонов-голубей. Голубей-судей и палачей, голубей-вершителей, голубей-мучителей. Созданий, от одних мыслей о которых моя кожа невольно покрывалась мелкими мурашками. 

      Там, в этой мерзкой башне, в тот момент находился и наш друг Максим. Несмотря на то что я ничего не видела, я точно знала что он там, что он среди них — среди наказуемых и предателей, воспротивившихся воле ада. И, наверное, демоны уже готовы были опалить пламенем его перья, разорвать на части его клюв и голову, разбрызгать кровь по пространству. Свершить заключительный штрих расправы. 

      — Думай о хорошем.

      Неожиданно лицо Антона озарилось новой искоркой жизни. Его глаза, яростно заблестев, широко распахнулись, замершие уголки губ подернулись. Кажется, внутри него закипала какая-то сила! Которая боролась с чёрной магией Предъадья. Которая отрицала обманчивые внушения, которая защищала от коварных демонических помыслов. Он боролся, он сражался, он оборонялся — почему-то я чувствовала это. Ясно ощущала каждой клеточкой тела.

      Тем не менее во взгляде Антона читались удивление и растерянность; подобравшись немного ближе, он крепко сжал мою руку. Настолько крепко, что мне стало больно. Я хотела выяснить, в чем дело, и попросить, чтобы он немного ослабил хватку, но, уловив завороженный взгляд, почему-то сразу обо всём догадалась.

      — Ты — источник моих позитивных мыслей, — лаконично произнёс Антон, словно озвучив мои предположения вслух. Правда произнес не совсем позитивно — но это имело обоснованные оправдания. В его состоянии вряд ли возможно было радоваться каждому дню и мгновению, каждой секунде и моменту. Он все ещё оставался удручённым, подавленным, измученным. Он всё ещё окончательно не справился с эффектами чёрной магии. 

      А я, оказывается, была источником светлых мыслей и надежд, защитой и оружием, маяком и попутчиком. Я могла спасти от грусти и апатии. Направить на нужный путь, избавить от тяготящей тоски. И даже помочь в страшной борьбе с силами ада, врывавшимися в сознания.

      Однако голос моего друга по-прежнему оставался равнодушным, незаинтересованным, безучастным — это не могло не волновать. Подсознательно я ужасно боялась, что он не сможет справиться, что в итоге поддастся силам ада. От каждой такой мысли что-то словно схватывало меня изнутри, скручивало, морозило. Предъадье. Конечно же, оно боролось, оно стремилось ухватиться за каждую тревожную мысль, как за спасительную соломинку. Кажется, ему не хватало сил и энергии, ему не доставляло пропитания. Светлых мыслей было слишком много. Светлые мысли боролись с демоническими силами, заставляя их истерично дёргаться. И искать спасение. Любое спасение! Поэтому нельзя было предаваться тревоге и панике ни в коем случае — даже если бы Антон принялся глубже погружаться в гнилостное чрево Предъадья. 

      Следовало думать о благих целях и надеждах, следовало представлять, что вскоре наша планета навеки очистится от голубей. Мечтать и верить. Сражаться и не рваться вперёд. 

      Неожиданно по всей окружающей площади рассеялся свет, яркий, спасительный, животворящий. Рассекающий и вдавливающий почву, борющийся с потусторонними силами. Мы сотворили чудесное сияние, мы вызволили мощное оружие из глубин собственных разумов. Огонь позитивных мыслей и надежд, фыркнув, зажёгся; свет искренний идей и мыслей озарил земли ненависти. 

      Почва застыла и затвердела, образовав витую дорогу, что вела к нужному лесу. Если верить карте, нам оставалось совсем немного — мы должны были справиться, обязаны выполнить это. Несколько шагов. Несколько движений. Несколько незначительных мгновений, если только, конечно, дальнейшая дорога не приготовила нам ненужных препятствий. 

      Удивительно, но мы остались чистыми, незапятнанными, невыпачканными: почва не повредила и не очернила нас, не помутила и опорочила. Теперь ничего не было. Мы выглядели свободными, сосредоточенными, спокойными. А впереди раскидывался витыми тропами путь, зазывая и заманивая, беззвучно нашёптывая, что осталось совсем немного, совсем чуть-чуть. Препятствий не встречалось; все ярче вырисовывался туманный лес, пронизанный тенями и запахами. Окутанный загадками и тайнами.

      Кроме того, почва смыла с нас следы убийства. Вычистила. Отдала грешной топи, придавленной нашими приятными мыслями и эмоциями. А мы смогли, мы сумели, мы сделали это — препятствие растворилось позади, первый шаг был выполнен. Теперь предстоял второй — добраться до древа, стремительно, уверенно, без лишних приключений и испытаний.

      Легко ли это? Просто ли? Быстро ли? Вряд ли. Судя по всему, добраться до леса не составляло труда — просто двигаться вперёд, не оглядываясь, не оборачиваясь, не отступаясь. Просто идти, следуя целям и намерениям. Упорно сверяясь с картой. Надеясь на лучшее человеческое будущего.

      Но голос! Адский голос, сотрясавший пространство, с неподдельным азартом оглашавший смертные приговоры. Он мешал и сбивал с пути, беззвучно подсказывая неверную дорогу. Пытался остановить нас. Жаждал вернуть назад, в адскую гущу, в болото, в топь. Голос и звон колоколов. Ужасный гипнотический звон, из-за которого мы шли очень медленно, покачиваясь, словно пьяные — опьяненные чарами Предъадья.

      Однако путь оказался недолгим, лёгким, беспрепятственным — удивительно! Дорога изящно обогнула корни и бугрища, дорога привела нас к дереву. Спустя несколько относительно спокойных минут мы уже коснулись его коры, испещрённой рытвинами и царапинами, высушенной до основания. Заветная кора. Чудесное дерево. Остатки таинственного сока, поблескивающие неестественными пятнами. И дупло. Небольшое дупло, внутри которого компактно лежал сундук, наполненный чем-то неведомым, загадочным. Странным и заманчивым. Таинственным и притягательным.

      Пытаясь добраться до сундука, я коснулась коры дерева, но сразу же же отпрянула, потому что оно принялось распространяться, копироваться, множиться. Всё снова стремилось запутать и сбить с пути. Предъадье оборонялось, не пропуская нас, глупых случайных путников, а потусторонний голос всё громче звучал из неведомых глубин, заставляя невольно содрогаться.

      Нельзя было стоять на месте, следовало действовать. Как можно скорее действовать: деревьев становилось больше, трухлявые сучья и ветви множились и разрастались, загораживая путь и сбивая с логики. 

      А мы в тот момент словно находились на островке, порождённом нашими позитивными мыслями и эмоции, защищавшем от ужасающих сил Предъадья. В то время как всё расплывалось и утопало. Погружаясь в адское чрево, разбрасывая земельные клочья. Кажется, всё исчезало, всё пряталось, всё притаивалось. И только громогласно звучал страшный адский голос, сопровождаемый монотонными колокольными ударами.

      Был ли выход? Было ли спасение? Имелось ли заклинание? Я принялась судорожно думать, с тихим ужасом оглядывая копирующиеся деревья. Которые уносились на многие километры вперёд в хаотичном множащемся танце. Которые делали нас бессильными и беспомощными, затерянными и запертыми. Нет! Я не должна была думать о негативе — иначе Предъадье бы непременно настигло меня, завладев моими намерениями и мыслями. Только о хорошем. Думать о хорошем, надеясь на позитив, не теряя надежды, стремясь вырваться вперёд. Биться с голубями и собственными страхами.

      Неожиданно Антон, кажется, пришедший в себя, выставил нож и бросился к деревьям. Лес продолжал множиться и копироваться, мелькать и сплетаться, путаться. Но Антон был не так прост — когда он вонзил в попавшееся дерево, ничего не произошло, поэтому он провёл его глубже, пытаясь продырявить призрачную материю. И опять лишь рассёк воздух, абсолютно не навредив ни дереву, ни Предъадью, ни сумраку, ни чарам. Копия. Подделка. Фальшь. Похоже, мой спутник, как и я, сразу об этом догадался. Потому что, завидев неудачу, бросился к соседнему дереву, выглядевшему более четким и осязаемым, более ясным и очерченным.

      Он делал это до тех пор, пока на одном из деревьев не появилась царапина. Прикосновение металла остановило копирование; деревья снова слились воедино, образовав массивное сплетение. По-видимому, они не реагировали на металл и понимали только прикосновения человеческой кожи — интересно. Металл оказался спасением, его удар раздвинул кору, открыв нашим взглядам дупло, глубокое, массивное. Скрашенное сундуком и таинственным сиянием.

      Странная пелена, похожая на вуаль, скрывавшая дупло, лопнула от ножевого удара, и сундук чётко предстал перед нашими взглядами. Кто-то не слишком умело прикрыл святое оружие, кто-то не припорошил следы после преступления. Кто-то совершил глупость, не подумав, что, наверное, могли появиться и другие желающие добыть заветный ствол и совершить победоносный и славный подвиг. Не решил. Не рассчитал. Не подумал. Однако это уже было не важно.

      Между тем, наивно посчитав, что сундук не защищён, я ошиблась: стоило нам схватить сокровище, как со всех сторон принялись наступать птицы, яростные, взбешённые. Голуби. Они летели к нам, перекрикиваясь и взмахивая исполинскими крыльями. Все ближе и ближе — рядом, в нескольких шагах. От них не получалось ни спастись, ни убежать. Как и топь, они жаждали погубить и отправить нас в ад, осуществив очередную кровавую казнь, но, разумеется, представляли большую опасность. Как минимум потому, что обладали осязаемой плотью. 

      Страх давящим комом подступил к горлу, голова снова закружилась, но я пыталась бороться, отчаянно, уверенно бороться. Думала «о хорошем», наивно полагая, что, может, это хоть немного остановит и птиц. Кажется, бесполезно. Потому что птицы не замедлялись, проявляя себя такими же стремительными и неумолимыми. 

      Словно очнувшись от временного помутнения, я внезапно осознала, что... летела верхом на голубе! Они схватили нас, скрутили и посадили на собственные спины, похоже, решив разобраться с нами в стенах проклятого замка. Или сразу сбросить вниз. Чтобы накормить ненасытную почву или омыть пол человеческой кровью, создав дополнительное зрелище к картине мучительной казни.

      Птицы выглядели озлобленными, птицы горели яростным клокочущим пламенем. Они определённо жаждали погубить нас, отправив напрямую в ад, — у тех, кто уже оказался в Предъадье, другого пути не было. Убить. Разорвать. Скинуть на граненый каменный пол, припорошенный костями и кровью невинных; сделать то же, что и со своими неугодными бывшими сторонниками, которые в тот момент упивались последним часом.

      Они тащили нас к замку, пронося сквозь сжимавшееся и сплющивавшееся пространство; они кричали и дёргались, распространяя повсюду своё демоническое пламя. Страшное пламя. Губительное пламя, заживо сметающее все живое и дышащее, усыпляющее и умертвляющее в мимолётном движении.

      Я не чувствовала ничего. Я крепко держалась за шею птицы, нёсшей меня вперёд, и невольно вспоминала страшный сон, некогда привидевшийся мне в машине Антона. В невинное время. В мирную пору. В спокойный период, когда мой друг отказывался верить в голубиное пламя, когда скептически насмехался над моими идеями, когда никого не убивал. Птицы и птицы. Милые пташки, разгуливающие по площадкам! Ангельские творцы и посланники, неразрывное украшение мира. Тогда Антон наивно верил, что голуби — невинные птички, а теперь, наверное, сидел на спине пылающего курлыкающего чудовища, отчаянно хватаясь за перья. Их последних сил. Из ускользающих возможностей. 

      Я не знала, удалось ли нам сохранить сундук: кажется, Антон успел его забрать, но не выпустил ли? Не бросил ли? Не выкинул? Потому что, помимо сундука, его руки занимал нож. А я, например, свой нож выронила, поэтому теперь была абсолютно беззащитной, безоружной и беспомощной. И могла только перебирать горячие перья, скользившие по ладоням, проходившие сквозь пальцы... 

      Нож оказался в почве, утонув в клейкой жиже. Но это уже не имело значения. Я очень надеялась, что сундук всё-таки сохранился: он был не таким уж и большим, не массивным, не тяжёлым. Он не мог. Он просто не мог сорваться в непроходимую гниль, не мог окунуться в глубины топи, заглатывавшей всё, что попадалось ей на пути. Нет. Это неправильно! 

       Чувства смешались, слились, соединились. Что-то смутное охватило меня, захлестнув с головой. Голова кружилась, а перед глазами все плыло, обращаясь туманными образами. Я могла в любой момент упасть, сорвавшись с голубя, разбиться, погибнуть. Отправиться в ад. Переступить через границу мира и пламени. Спасения не было, спасение исчезло и осталось далеко позади; голуби тащили нас во мрак, сквозь леса и болота, сквозь собственные владения. Мы проигрывали. Теряли ценные минуты, лишаясь смысла и цели. Миссия стремительно проваливалась, сминаясь под тяжестью голубиных крыльев.

      Окно. Одно из немногих окон, раскиданных по стенам башен; помещение, окутанное жестоким, безжалостным адским огнём, сметающим все живое. Именно туда внезапно залетели птицы, издав фирменный клич.

      Голуби двигались дальше, огибая какой-то огромный, кажется, бесконечный коридор. Сделав несколько кругов, они опустились, спешив нас со своих спин. Странно — я думала, что они собирались сбросить нас на каменистый пол, раздробить на части, но, кажется, уготовили что-то другое. Другую гибель. Лучшую ли? Менее болезненную? Менее страшную? Вряд ли.

      Они опустили нас, тихо, медленно, плавно. На пол того самого коридора, который мне некогда привиделся. Вещий сон. Предсказание. Таинственное предзнаменование.

      Тогда я посчитала все это обыкновенным бредом, но теперь осознала, что, похоже, сон был настоящим. Коридор существовал, коридор тянулся, расходился и разветвлялся на многие метры. Высокий и недосягаемый, массивный и убегающий. Каменные стены отражали зловещие звуки, бесконечный потолок терялся в тумане и сумраке, двери поскрипывали и путались. Опасность приближалась, подбираясь и подкрадываясь. Клацая уродливым зловонным клювом. 

      Когда меня опустили, голуби разлетелись. Не было ни Антона, ни голубей. …Я стояла посреди огромного узкого коридора, потолок которого был настолько высок, что скрывался в туманной дали. Гулкое пространство уходило вдаль, отчего создавалось впечатление, будто эти каменные стены бесконечны. 

      Вокруг царила кромешная темнота, тело сжимал подступающий приступ клаустрофобии, а звенящая тишина давила на барабанные перепонки. Промозглый холод, непроглядный мрак и редкие таинственные шорохи во тьме вряд ли означали что-то хорошее...

      Только теперь мне казалось, что все не так страшно, что все поправимо. Я поборола тревогу. Я уничтожила панику. Оставила лишь воспоминания, приводящие в чертоги странного сна, где всю меня сковывал истинный, почти животный страх. Несмотря на то что во сне особых эмоций испытывать не принято. Как будто там все происходило наяву, как будто переносило меня в Предъадье, выворачивая его грани. Показывало новую, таинственную, неизученную реальность. Мир между землей и адом, обитель болот, лесов и демонов, убежище черни и порока.

      А на пути между тем, как и во сне, появился обыкновенный голубь. Милая маленькая птичка, обычно с добродушным курлыканьем клюющая зёрнышки на городских улицах... Я была беззащитна и безоружна. Голубь мог убить меня и предать адскому пламени, разбить о колонны и камни, исчертить моей кровью стекла и своды.... Все что угодно!

      Во сне я дружелюбно позвала милую птичку, но наяву, разумеется, не собиралась совершать таких ошибок. Я тихо стояла на месте, наблюдая за уверенными величавыми движениями, выслеживая каждое постукивание клюва. Он мог в любой момент схватить меня и посадить на спину, скрутить и поднять вверх, обратиться, издать клич, но я уже не боялась. Несмотря на отсутствие оружия, я готова была к битве, страшной, кровопролитной, захватывающей. Морально и физически.

      Голубь начал разрастаться и звать своих сородичей, обращаясь зловещей демонической птицей… Красные глаза его горели, как два угля, а от каждого взмаха крыльев по коридору разносился резкий тошнотворный трупный запах. На зов вожака отовсюду слетелось множество голубей, издававших клокочущие звуки и яростно хлопавших крыльями, и я поняла, что еще немного — и они нападут, выклюют мне глаза, расклюют лицо, снимут по кусочку мою кожу… 

       Голуби начали виться надо мной, их становилось все больше и больше. Теперь уже не только глаза, но и тела птиц загорелись, превращая их в неистовые живые факелы. От тех птичек, которых мы считаем безобидными милашками, не осталось и следа. 

      Бежать? Спасаться? Сдаваться? Не стоило, потому что это просто не имело смысла, следовало найти Антона, пленённого, скрученного, схваченного. Которого птицы куда-то унесли, забрали, спрятали. Или и вовсе убили! Последнее стоило срочно выяснить — иначе меня можно было бы оправданно называть трусихой и предательницей. 

      Не стоять на месте, не рассуждать, а двигаться, наплевав на голубей и безоружность. Движение, ровное, спокойное, несуетливое — единственный вариант спасения. Ожидание и паника  — неминуемая гибель.

      Вдруг одна из птиц подлетела ко мне и… заговорила человеческим голосом! Бархатистый тенор голубя гулким эхом разнёсся по всему коридору, заставив остальных пернатых замолчать: 

      — Лиза, спасайся! Стражи ада беспощадны! — сказала птица очень знакомым мне голосом. 

      Спасаться? Значит, надо было всё-таки спасаться?

      Медовый пол снова стал твёрдым, коридор очертился более чёткими контурами и границами, скреплёнными голубиным пламенем. Я могла бежать, быстро, суетливо, но я не должна была так поступать, потому что прекрасно помнила сон. Потому что слышала, как хрустит под моими руками голубиная шея, а внизу мечется грозными языками пламя, жаждая схватить и обуглить моё беспомощное тело. Бегство или бездействие грозило гибелью, поклонение вело к рабству. Поэтому настала пора начинать, без лишних движений, без страха, без паники.

      А голос принадлежал Максиму — теперь я точно знала это. Максим. Это был он. Его снова превратили в голубя, его привели к смертному часу. Кажется, суд уже почти совершился — но ненадолго прервался нашим появлением. Тем не менее казнь близилась, голубиное пламя подбиралось, играя и закручиваясь; выдавался последний шанс, последний миг, последнее мгновение, когда мы могли увидеться с другом! Но на разговоры решительно не оставалось времени.

      Он пытался помочь мне, указав путь, силился спасти:

      — Коридор налево, прямо, лестница, ещё один коридор направо — опять же иди прямо и увидишь выход! Там, стоя в дверном проеме, позови Эльвиру.

      Грохот. Клокот. Зловещее рокотание, кажется, разрывающее Макса на части, разбрасывающее безжизненные перья. Я видела, как отлетали в разные стороны его перья, схватываемые демоническим огнём, как из огромной, устрашающей птицы он превращался в жалкое, ещё более уродливое создание. Не способное бороться со своими сильными сородичами.

      Казнь ещё не началась, казнь была впереди и в пламени. Но его уже мучили в омерзительном коридоре. Его подвергали пыткам и увечьям, заставляя испытывать боли и терзания, высвобождая на его перьях порывы демонической ненависти. Его лишали последних сил, чтобы он не мог бороться. 

      А он взял и совершил последнее предательство — неожиданно! Кажется, он выдал мне значимый секрет, проговорил строжайшую тайну. Путь к выходу. Святое направление, в котором подсознательно мне ужасно хотелось рвануть. Но я стояла. Потому что мой друг находился в беде, смутной, неизвестной, сомнительной. Потому что я просто не смогла бы спокойно выбраться из голубиной обители, не выяснив, что сделали с Антоном, не попытавшись повести его за собой. К выходу. К спасению.

      — Антон, где ты?! — отчаянно позвала я, затуманенно оглядывая своды коридоров. А голубей становилось все больше. Голуби летали и заполняли пространство, обмениваясь диким устрашающим кличем, на ходу обсуждая неизвестные кровавые планы. Голуби-убийцы. Демоны. Чудовища.

      Неожиданно одна из дверей коридора распахнулась, и моим глазам предстал кусочек просторного холла с крепкими каменными стенами и облицованными мрамором сводами. Комнаты, где не было видно ни конца, ни начала. Зала, внутри которого на высоких пьедесталах, подчеркивающих величие, с важным видом заседали голуби. Словно короли, словно правители, словно властители мира, уже поработавшие землю, они что-то обсуждали гордым и величественным тоном. Казнь? Способ убийства? План жестоких действий?

      Казнь. Скорее всего, это именно она. Последнее заседание голубиного суда, знаменующего расправу с ненавистными предателями. После которого мы окончательно потеряем Максима, уже истратившего все свои демонические силы.

       Суд начался, когда мы боролись с почвой, и теперь распространялся, расширялся, встряхивая стены здания. Голуби становилось всё ожесточённее; они в бешенстве перекрикивались, то ли споря, то ли ликуя, то ли переругиваясь — по правде говоря, это меня не слишком волновало. 

      Я металась по коридору, не зная, куда податься дальше. Уходить? Спасаться? Или все-таки искать Антона, обречённого на беды и мучения?

      Но все мои мысли прервал выстрел, гулкий, резкий, стремительный. Выстрел, немного заглушившей шум голубиной перепалки. Выстрел пистолета! Пуля обрушилась на одного из голубей, прорезав огненную плоть, оборвав и рассыпав изломанные перья. Кажется, голубь взвизгнул — и принялся обращаться пеплом, сухим, безжизненным. Беспомощное создание и жалкий комочек перьев, склеенных демонической кровью! Стремительно уменьшившись, он рухнул на пол, потерянно распластавшись на мраморном парапете. Побеждённая страшная птица, уничтоженный демон, сильнейшее создание, навеки отправленное назад, в ад, в преисподнюю. Возвращённое домой.

      Всполошившиеся и разъярившиеся, голуби принялись с азартом перекрикиваться и переругиваться, спорить и перебраниваться. Их продуманный план был подорван и в крах разрушен. Потому что вряд ли это входило в изначальный замысел, потому что, скорее всего, заседание суда обычно проходило в мирных условиях.

      Оружие, которое только что применил Антон, спасло нас, позволив выиграть время. Теперь следовало бежать, нельзя было тратить ни мгновения: секунды сыпались, сминая голубиные перья, проторяя дорогу. Бежать. Срочно бежать…

      А между тем Максим, оказавшийся в эпицентре голубиного переругивания, сумел вырваться. И направился вдоль коридоров, зазывая нас вперед, за собой, к выходу.

      Сердце отчаянно билась, кровь ударяла в виски, перед глазами растеливалась туманная пелена. Ноги подкашивались от усталости, не желая нести меня вперед; коридор плыл абстрактными контурами, смешанными с пылающими точками.

      Но голуби были близко, голуби преследовали нас, подбирались вплотную. Ещё немного — и, несмотря на птичье замешательство, мы могли бы попасть в их лапы. Снова оказаться на спинах и перьях, снова повитать под сводами потолка. Только теперь не вернувшись на землю: стражи вряд ли уже изощрялись бы с методом наказания, решив сделать с нами то же, что и с людьми на человеческих землях.

      Я не видела ничего. От скорости захватывало дух, птицы мельтешили перед глазами разноцветными черно-оранжевыми пятнышками. Дыхание сбивалось, заставляя меня периодически замедляться: я, никогда всерьёз не занимавшаяся спортом, не привыкла бегать. Тем более — бегать так долго. Тем более — спасаться от ужасающих монстров, с неудержимой яростью жаждавших наброситься!

      Кажется, перья Максима осыпались, а на его теле образовывались раны, глубокие, болезненные. Но он продолжал лететь вперёд, указывая нам выход. А звуки клича периодически нарушили гулкие выстрелы, которые осуществлял Антон, когда голуби подбирались совсем близко.

      — Зовите Эльвиру! Скорее зовите Эльвиру! — закричал Макс, пытаясь заглушить треск демонического пламени. Затем он добавил ещё что-то, кажется, важное, но этого я не услышала: рокот и клич оказались громче, гораздо громче.

      Но вот — выход. Я крепко схватила за руку Антона, с яростным азартом сжимавшего оружие. Нужно было звать Эльвиру, настало время возвращаться из адского безумия. Возвращаться, пока голуби не захватили нас, пока не пронесли по свободам бесконечного здания. Пока не размазали наши головы о каменные стены.

      Я принялась громко и чётко звать Эльвиру, ясно рисуя в воображении место, из которого мы отправились в Предъадье. Место гибели Ани, уголок моего деяния и порока. Ненавистные заросли. Захваченный голубями город.

      Все закрутилось, начав темнеть и метаться в пространственным круговороте. Где-то гордо вскрикнул демон, а где-то болезненно застонало чудовище, измученное, истерзанное. Изувеченное собственными обозлёнными сородичами. Но ничего из того, что с ним сделали, мы не увидели. Потому что уже летели сквозь пустоту, отдаляясь от ужасного места, которое, кажется, ещё надолго обещало остаться в моей памяти…



Алиса Линтейг

Отредактировано: 09.07.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: