Гори жить

Доминикана. Любовь, вскормленная на Гаити

Доминикана. Любовь, вскормленная на Гаити

«…юность любит радость»

А. С. Пушкин, «Пир во время чумы»

Прошел день, наступил вечер, пробил час, когда Майк снова вошел в докторский кабинет. Ничего не изменилось. Мраморные амуры все так же выплясывали на столе в желтовато-розовом свечении китайского шелка, черная бархатная бабочка все так же контрастировала с белоснежным врачебным халатом, а уже знакомая кушетка приветливо раскинулась, заманивая доверчивого пациента в бездны его собственных воспоминаний.

Музыка, по-прежнему лившаяся из затененного угла, на сей раз раздражала скрипучими обертонами самодельных смычков и глухим скрежетом струн, вывязанных, по-видимому, из конопляного шпагата.

- Аутентисты, - извиняющимся тоном произнес психиатр и выключил звук. – Люди, исполняющие старинную музыку на отживших свое инструментах. Им говорят: звучит неважнецки; они возражают: зато правильно. Это как если бы лесорубы принялись валить деревья каменными топорами, или вы, серферы, тесали бы свои доски из цельных древесных стволов.

- Зачем же вы слушаете? – поинтересовался Майк, устраиваясь на кушетке.

- Врага надо знать в лицо, - усмехнулся доктор. – И потом, человеческие заблуждения недолговечны. Рано или поздно дорога развития приводит к свету истинного знания. Наблюдать же метания безумцев отчасти забавно, отчасти полезно. Ведь и вы, Майк, пришли, чтобы рассказать мне об очередных своих заблуждениях, не так ли?

- Внеочередных, герр Вайс! Вот уж не думал, что поездка на Гаити обернется для меня такими последствиями.

- Вчера вы остановились на телефонном звонке от Джо. Но прежде чем вы продолжите рассказ, Майк, скажите: не будете ли вы против, если уже слышанная вами музыка зазвучит в нормальном исполнении?

И не дожидаясь ответа, доктор коснулся пульта. Нежная мелодия, дотоле натужно выпиливаемая аутентистами из неподатливой сучковатой древесины, полилась мягко и чисто. Неведомый Майку пианист касался клавиш, и мотив то серебрился грустью, то вскипал весельем – но так деликатно и трогательно, что хотелось плакать, жалея о несовершенстве мира; гладить пушистую, преданно глядящую собаку и одновременно с тем жить долго, беззаботно и счастливо.

- Это Бах, - сказал психиатр. – Тридцать вариаций, написанных для русского посланника. Продолжайте, более я вас отвлекать не стану…

* * *

Звонок Джо застал Майка врасплох. Его обещание позвонить не забылось: Майк ждал и даже готовился – ведь не зря же ему довелось поддерживать свои серферские навыки в бассейне с искусственной волной, а шрамы на спине – маскировать огромной и плотной татуировкой. Но работа так поглотила его, что голос Джо в первую секунду показался незнакомым, а предложение махнуть на остров Гаити в Доминиканскую республику выглядело как непозволительная насмешка над его величеством Бизнесом.

Любому делу присуще свойство разрастания. Бизнес же, являясь всего-навсего процессом добычи хлеба насущного, умеет взрастить в человеке манию величия. Самовлюбленный бизнесмен о своем куске хлеба говорит с придыханием, о слое масла вещает с апломбом; о планах же по украшению бутерброда икрой суеверно помалкивает – дабы не сглазили завистники и не воспользовались конкуренты.

Майк тоже умел увлечься работой – но превращать доходное дело в смысл жизни? Уж увольте! С Джо они договорились моментально. Встретиться решили в Энкуэнтро. В отсутствие Джима Джо предложил обращаться к нему по-русски. Как звучит Джозеф в переводе на тартарское наречие?

- Иосиф, - ответил Майк. – В народе говорят Осип. Можно ласково: Ося. Но у нас принято величать по имени-отечеству. Какое имя у твоего отца?

- Константин.

- Значит, по-русски ты Иосиф Константинович. А что? Никто и не догадается, что такое имя может принадлежать шотландцу…

Произнести такое Джо не умел и от нововведения предпочел отказаться.

Про Энкуэнтро Джо сказал твердо: это самый востребованный у серферов пляж Доминиканы. Так что после тринадцатичасового перелета от Москвы до Санто-Доминго Майку пришлось еще пять часов трястись в автобусе до Энкуэнтро.

В самолете его развлекал разговорчивый попутчик.

- Куда летишь, братан? – бесцеремонно спрашивал хорошо кормленный дядька, сидевший через проход. – Нырять? Тунца ловить? Серфить?

Озадаченный Майк задумался, как ответить, чтоб и вежливо, и чтоб непрошенный собеседник отвязался, но дядьке его ответы не требовались. Он горел желанием учить и наставлять. У него там домик на берегу, маленький, пятьсот метров всего, зато с бассейном; он везде был и все знает.

Вообще-то, в Доминикане делать нечего и негде, зря он этот дом в Пунта-Кане покупал. За территорией Пунта-Каны реально стремно: могут обокрасть – мачете к горлу и не рыпнешься, или еще чего похуже устроят. Тут дядька причмокнул, то ли вспоминая некое приключение, то ли предвкушая его.

- Бдительность, братан, - словоохотливость просыпалась в спутнике после каждого выпитого стаканчика водки, - и еще раз бдительность! И осторожность.

- Котлы, – и дядька выразительно звенел браслетом розового золота с привешенным к нему устройством для производства впечатления и отсчета времени, - ложи в сейф в отеле. Хотя и там жулики сопрут…