Гори жить

Аконкагуа. Пешком сквозь облака

Аконкагуа. Пешком сквозь облака

«…пустынные вершины, обвитые венцом летучим облаков… Ужасный край чудес!»

А. С. Пушкин, «Я видел Азии бесплодные пределы…»

Доктор вошел в кабинет, прикрыл дверь, подошел к окну. День клонился к вечеру, и солнце медленно катилось за гряду. Свет его, еще не красный, но уже золотой, не белый, разливался по беззаботному Церматту. Тени удлинялись. Звуки делались тоньше и звонче.

Минута, другая – и городок погружается в сумерки, начиная с нижних улиц. Виллы и шале, выстроенные ближе к небу и свету, еще видят кусочек солнечного диска – но счет времени уже идет на минуты. Белые облака розовеют, красный отсвет ложится на заснеженные вершины, вызывая безотчетную тревогу и пробуждая память…

Доктор вспомнил себя прежним, еще молодым, упрямым и почти обессилевшим от напряжения. Тогда, на закате, ему пришлось туго. Обломком ракушки он перепилил веревку; освободившись от пут, затаился, а когда надзиратели отвернулись, перевалился через борт деревянного судна и мягко, без всплеска соскользнул в воду. Не всякий пловец справится с такой дистанцией – но он, воспитанный на холодной реке, доплыл до берега быстрее, чем причалила неповоротливая посудина.

Эх, было б темно – он попробовал бы прокрасться мимо разбойничьего лагеря, подняться на меловую гору – а там ищи его свищи! Но нет: моряки уже прокричали про беглого, и бандиты бросились на поиски. Бежать вдоль кромки прибоя? Бессмысленно! Дальше валунов, омываемых пенистыми волнами, ему не уйти. Путь один – наверх!

Не дожидаясь приближения погони, беглец бросился к уступу меловой скалы, подпрыгнул, уцепился за выступ, подмытый штормами, подтянулся и принялся спешно карабкаться по отвесному обрыву. Когда разномастная толпа негодяев, промышлявших на пустынном берегу чем только удавалось, подбежала, он был уже высоко.

Подниматься приходилось медленно: непомерная крутизна утеса не давала откинуть голову и осмотреть стену. Помогали норки, прорытые береговыми стрижами, да кремни, торчащие из-под мела, размытого дождями и сдутого ветрами.

«Почему не стреляют? - думал беглец, осторожно ощупывая трещины в серовато-белом камне. – Или я уже слишком высоко поднялся?»

Холод внезапной догадки вдруг пронзил его сознание. Пока он карабкается, медленно продвигаясь вверх, у его врагов есть время для обхода. Когда он взберется на скалу – если еще сумеет – его встретят разбойники. Подхватят под руки, вытащат на траву…

Первым делом полоснут ножом поперек сухожилий, чтоб больше не бегал, после приволокут в свой лагерь и примутся выворачивать ему руки и ноги, растягивая и разрывая тело веревками. А когда он перестанет кричать, вися крестом над землей, разведут под ним небольшой костер – ведь негоже пленнику царских кровей мерзнуть – и отправятся спать. Утром, если он не умрет, развлечение продолжится.

Страх сковал его натруженные мышцы. Он медленно повернул голову и глянул вниз.

Где-там, так далеко от него, что уже почти неслышно, плескалось море. Здесь, перед его лицом, меловая скала еще розовела в отсветах закатного солнца, но валуны у подножия уже тонули в сумраке.

«Я почти вылез, - подумал беглец. – Эти, наверху, могут дожидаться меня где-то в стороне. Выгляну… Авось не заметят».

Он поднялся еще немного, коснулся пучка свисающей с кромки травы, запустил в нее поглубже руки, как следует ухватился, и медленно, осторожно поднял голову над землей…

Прямо перед ним сидел человек, не похожий ни на разбойника, группа которых рассредоточилась по краю скалы и прислушивалась к звукам, идущим снизу; ни на моряка – из тех, что несколько дней удерживали его в плену на привязи.

- Спокойно! – сказал человек самым безмятежным голосом. – Пока мы с тобой говорим, Джозеф Макальпин, тебя не увидят. Но это ничего не меняет. Ты доживаешь последний свой день и завтрашнего рассвета уже не увидишь. Несделанного осталось мало. Перед тобой выбор: погибнуть от падения с высоты или скончаться на костре после пыток, как ты правильно предположил несколько минут назад.

- Ты спасешь меня? – прохрипел беглец.

- Нет, - все так же равнодушно ответил человек. – Я таким не занимаюсь. Каждый живет по выбору своему, мы не вмешиваемся… Я должен спросить. После твоей кончины хотел бы ты присоединиться к нам? Ты нам подходишь!

У тебя нет ни жены, ни детей – значит, ты не станешь их опекать, не в силах превозмочь супружескую и родительскую любовь… Ты молод, умен, властолюбив. Ты мог бы стать отличным Творцом! Но ты и любознателен, и заботлив. Ты всегда стремился  воспитывать человечность в своих подданных. Возможно, твой путь – путь Света…

- Кто ты? Кто – вы?

- Это долго рассказывать, а времени нет. Да ты и не поймешь вот так с ходу… Ты только не думай, что приняв мое предложение, попадешь в рай вечного безделья и нескончаемой праздности. Все ровно наоборот. Принадлежать Бездне Творения, как я, хлопотно. Служить делу Света, как, возможно, придется тебе, если ты на это согласишься, трудно. Придется снова и снова, без конца и часто без надежды на успех вести людей к знанию, уводя их как можно дальше от животного состояния.