Город сотни башен

Глава 1. В которой не происходит ничего, кроме китов и булочек, зато студент Салли встречает старых знакомых и нового соседа по комнате

Ну вот, второй полет в капсуле летучего кита получился намного лучше первого, подумал Салли. Потому что тогда выдался шторм, и бедного путевого кита мотало туда-сюда, как очень толстенькую щепку в море. И, конечно, во время первого прибытия в Академию полагалось бы стоять на палубе и обозревать горизонты, а не сидеть в обнимку с ведром, страдая от укачивания, как случилось с Салли. Но реальность была неумолима.

Зато сейчас погода стояла изумительная, и уже издалека вид был что надо, и понятно, почему Элас называли Городом Сотни Башен. Как в сказке, подумал Салли. Далеко-далеко, среди гор, среди круч, среди облаков, куда пешком не добраться, росли будто прямо из скал стены чудо-града, горделиво поднимали головы смелые башенки, золотились среди снегов колокола и механизмы. Двигались исполинские шестерни недалеко от воздушной пристани и исчезали в тумане обрыва. Салли впервые видел их с этой точки, и зрелище было захватывающее.

Были города, которые напоминали рабочих. Низкие облака как шапка. Молчаливый и серый нрав. Дым от мануфактур или заводов, как из трубок жителей по вечерам в пабах. И уже после захода солнца огоньки-окна гасли, город-работяга ложился спать рано, чтобы на рассвете продолжить работу. Эмоции в его угрюмом облике редки, зато когда такой город гулял, то гулял до упаду.

Какие-то города были созданы словно чтобы пускать пыль в глаза. Например, столица Арли, откуда держал путь кит-дирижабль. Улицы широкие, сверкающие, все как по линейке прочерченные, по таким только с парадами проходить, в глазах рябит от флагов и цветов. Там даже у травы есть свои парикмахеры. Такие города – как выряженные на бал матроны в модных платьях.

Вот родной край, Ранвой, Салли с горечью сравнил бы с тихим сонным алкоголиком: невзрачный, унылый, с плохо сохранившимися следами былого успеха. По вечерам готов поучить каждого встречного жизни. Пахнет неприятно. И веет беспросветностью. После разгрома Империи тучные дни в этом краю ушли, а новых так и не настало, так что он просто тихо ветшал.

То ли дело приближавшийся с каждой минутой Элас. Совсем не похож ни на один другой город. Ну, это, конечно, было объяснимо: ни одного другого такого города, с такой же историей, и не существовало. Да, вокруг трескучий морозец, но действовал он скорее как игристое вино, пьянил и обещал что-то веселое. Панорама объективно выдалась впечатляющая, и, пожалуй, могла бы вышибить сентиментально-возвышенные мысли о красе и гармонии даже у последнего циника, не то что у Салли, который циником не был.  

Утро было уже не раннее, и над всем городом весело клубился пар от механизмов и пекарен, жизнь кипела, уже издалека можно было увидеть, как бликуют воздушные механические автоматы. Доносились отзвуки колоколов с башен. Не все часы били в одно и то же время, ведь не всем жителям необходимо было знать точный академический час, у них были свои нужды и свои системы времяисчисления.

Все жужжало, сверкало и двигалось. Не город, а дорогая заводная игрушка.

Салли почувствовал, как его снизу доверху наполняло весельем. Он вдруг ощутил себя персонажем авантюрного романа. Снова вдохнул поглубже. Закашлялся: обожгло холодом. Ну и пусть, зато пахло свободой. Голову кружило. Это потому что воздух был разреженный, конечно. Но в данном случае физика, решил Салли, только поддерживала поэтику ситуации.

Говорили, что Город Башен давал свободу каждому вне зависимости от его происхождения или ремесла. Каждый крестьянин мог стать тем, кем душа пожелает; тем, кем у него получалось быть лучше всего. Если, конечно, у него хватило бы мозгов и способностей, чтобы пригодиться городу и найти в нем работу, если бы он сумел накопить на переезд и если бы смог жить в холодном горном климате.

Правда, это работало не только для простого люда: в обратную сторону тоже действовало.

В бывших имперских землях было поверье, что седьмой сын седьмого сына в семье мельников, например, становился волшебником. Или просто каким-то гением. Салли не был седьмым сыном. Что еще хуже, он не был мельником. И он понятия не имел, распространяется это поверье на провинциальную аристократию, или аристократам передавались только обязанности, родовые проклятия и наследственные болезни.  А также необходимость всю жизнь быть только тем, кем и родился.

Салли родился младшим сыном лорда Ранвоя. И никакой гениальности или волшебства в себе не вмещал. Особенно в том, что касалось, собственно, бытия лордом. Если говорить прямо, то Салли оказался, с точки зрения лорда, сплошным разочарованием и полным пролетом в деле аристократического правления.

Салли всю жизнь был слишком неловок и неуклюж для верховой езды или для охоты, не говоря уж о владении фехтованием или рукопашным боем. Он часто плакал в детстве и получал взбучки от брата, пока не научился прятаться или убегать от него. Любил сладкое, и его телосложение вежливо называли здоровым (а в случае нянечек – «упитанным пухлячком»). Но милым это было только пока ему не минуло пять, а вот любовь к мучному осталась. Не такое тело представляют, когда рассказывают героические истории о лихих принцах и королях. Не такой профиль чеканят на монетах. Не то, чтоб он был толстым, хотя, судя по семье, у него были большие перспективы в этом направлении. Просто Салли был очень… Кругленький. Круглое лицо, круглый нос, круглые светлые кудри.

Позже учителя стали хвалить его способности к математике и геометрии, а также абстрактное мышление. Еще он лихо играл в шахматы. Но, в общем, такими навыками среду мальчишек не поразишь.

Вот родился бы он мельником, всем сразу было бы проще.

Впрочем, повезло, что он хотя бы был младшим сыном, а значит, разочарованием вышел умеренным. Совершенно нормально ведь, когда младшие сыновья идут в армию и кутят днями напролет на балах в перерывах между армейскими перестроениями. Или уходят в монастырь. Салли же отправился в Академию в Элас, служить наукам, что можно было сравнить, пожалуй, с уходом в лучший монастырь на свете, где к тому же не требовали соблюдения никаких обетов, кроме интереса к своему учению. И где никому не было  дела ни до происхождения Салли, ни до его облика, ни до его соответствия чести рода. И до самого Салли вообще, сказать по правде, никому дела не было, что его более чем устраивало.