И мы с тобой обречены

Размер шрифта: - +

9

Вчера утром я вышел на улицу – светило солнце, было тепло и отчего-то легко, я прошелся до моря, стоял, разглядывая  морскую гладь свинцового цвета. Никогда так остро я не чувствовал одиночества, как тут, рядом с морем. Никогда. А ведь было время, когда я молил богов о ниспослании мне одиночества. Когда толпились у кабинета подчиненные, не давали минутки, чтобы глотнуть чай,  и телефон при этом не переставал звонить, мне казалось, что вокруг слишком много народу, я  вскидывал руки и молил подчиненных и богов о том, чтобы все, абсолютно все оставили меня в покое, оставили меня одного. Подчиненные мои мольбы игнорировали, а вот боги просьбу исполнили, да как! Ешь теперь свое одиночество ложками, хлебай, не перехлебаешь.  И не жалуйся – сам просил! Наверное, все дело в том, что просьба об  одиночестве всегда подразумевает оговорку:  мы все хотим, чтобы наше одиночество при первом же желании можно было прервать, нарушить. А я, как заключенный, такой возможности не имею.  Мой мобильник, который я исправно заряжаю зачем-то, молчит.  Телефон этого дома мало кто знает, а с соседями я не спешу сойтись поближе и они, как истинные прибалты,  не лезут ко мне. Мы чинно здороваемся,  и на этом наше общение заканчивается. Меня тяготит мое одиночество, но я не имею права просто снять трубку и напомнить живущим за невидимым, но таким осязаемым барьером, о своем существовании. И то, что они мне не звонят, я рассматриваю (пытаюсь, пытаюсь) как хороший знак – значит, у них получилось начать жить без меня, значит, все у них наладилось. Я очень хочу в это верить, иначе моя жертва лишена всякого смысла.

Я вернулся в дом и, даже не пообедав, снова сел за писанину. Это становится похоже на одержимость, но это единственное, что меня волнует и привлекает по-настоящему. Рядом с компьютером чашка кофе и пепельница – я снова курю, и пока я сижу и печатаю (кстати, уже достаточно сносно и быстро), мне кажется, что я переношусь туда, назад, в то время. Иногда у меня появляется сумасшедшая идея, написать все не так, как было, а так, как я хотел, чтобы было! Я ищу способ всех осчастливить и иногда, когда от усталости слезятся глаза, я перелезаю на кушетку – тут же, рядом с письменным столом, и выдумываю – что я мог бы сделать. Но я, по всей видимости, обделен фантазией и придумки мои кажутся мне плоскими и скучными, тогда я возвращаюсь за компьютер  и  снова записываю только то, что  было в действительности.

 

Я узнал, что Женя уволилась от Вадима – позвонил ему по какому-то малозначимому вопросу и в конце разговора сын сказал мне о Женином уходе. Его  безжизненный голос отбивал желание задавать вопросы об его отношении к этому событию, но все же я спросил.

– Ты так просто отпустил ее?

– А я что, должен был приковать её к  батарее наручниками?  Наверное, ты был прав и не надо было пытаться как-то все решить нахрапом, но…

– Но ты нетерпелив, я знаю.

– И Бог решил меня потренировать? Теперь буду сидеть и терпеть. Я думаю недельки через две напомнить о своем существовании.

– Может, переключишься на более доступные варианты?

– Меня достали за тридцать лет доступные варианты, пап. Знаешь, встречаясь со всеми ними, я всегда знал, что ни на одной не женюсь, а Ева… Если бы согласилась, я бы прямо завтра…

– А как же Лера? – мне пришлось сесть, чтобы продолжить разговор. Ну почему мой сын выбрал именно Женю, почему? Почему я  сам увлекся ею, допустил, что одна мысль, что кто-то другой обнимает и целует ее, доставляла такие страдания?

– С Лерой я вчера расстался.

– Ну да, не впервой, – проворчал я.

– Папа, вот увидишь – теперь все будет иначе. Мне нужна Ева.

Я не поверил ему тогда. По моему мнению, Вадик не мог измениться, просто не мог потому, что… да потому, что мы все привыкли к вот такому легкомысленному повесе, а мальчик-то вырос и стал мужчиной. Первые испытания он использовал на полную катушку – учился, чтобы не повторять ошибок, но я не видел этого, не замечал. Я привык быть главой семьи, привык, что все мои домочадцы слушают меня, более того, привык, что они предсказуемы. Может поэтому брак Ирины с Ромой был мне неприятен? Первый звонок, что детки выросли, и не всегда будут прислушиваться к советам родителей. Вот и момент, когда я окончательно перестал быть для сына авторитетом, я упустил.

– Надеюсь, что эта твоя одержимость не скажется на работе, – ответил я сухо.

– Не скажется, можешь быть спокоен. Теперь еще забота – искать хорошего аналитика.

 

Мы перезванивались с Вадимом каждый день, иногда и не по разу, но он не заводил разговора о своей Еве, а я не находил повода, чтобы спросить о  Жене.  Я думал о ней, все время думал. Я же поступил правильно? Страсть  ее – нелепая, неправильная, пройдет, она забудет и Вадима, и меня. Мы переживем это, мы же мужики, чего там… а она найдет себе нормального парня, который не будет похож ни на меня, ни на Вадьку, выйдет замуж… Я скрежетал зубами, представляя, что какой-то мудак ведет ее под венец, обнимает так, словно право имеет. Я хватался за телефон, чтобы немедленно позвонить и узнать-выведать, как она там, но не звонил. Я-то как раз и не имел права напоминать ей о своем существовании. Мы все должны были излечиться,  и надеяться можно было лишь на здравый смысл и время.



Лина Пален

Отредактировано: 18.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться