И мы с тобой обречены

12

Тишина и громкий хлопок дверью. Когда тут, в этом старом доме тишину нарушает вот такой звук, когда какая-нибудь из многочисленных дверей тяжело бьет о косяк, я тут же мысленно переношусь в  тот самый день. Что я чувствовал, когда Вадим ушел? Подбираю слова, и из всего богатого ассортимента, только, пожалуй, «шок» и «опустошенность» подходят. Ну, может быть еще «подавленность». И все равно – это слишком слабо и блекло. Как описать состояние человека, которого в погожий спокойный день вдруг сбивает с ног автомобиль? Удивление? Изумление? Только у этого бедняги постепенно шок проходит,  боль концентрируется в раздробленных конечностях и есть надежда на врачей, которые зашьют-залатают и уж точно обезболят, а кто мог бы помочь раздробленной моей душе?

Я лежал на полу и даже, представить не могу как, забыл о Жене. И опять я неточен – я не забыл о ней, прекрасно отдавая отчет, что она так и сидит на кровати,  с растерянным личиком и алеющими щеками, так и сжимает руками расстегнутую рубашку. С того момента, как Вадик влетел в номер, она не изменила позы, слова не произнесла, застыла в немом изумлении. Я помнил это, но она была в этот момент не  женщиной, которую я только что целовал и ласкал, а причиной, по которой я рисковал раз и навсегда рассориться с сыном.

– Толь… –  Женя, словно почуяв, что я думаю о ней,  села рядом со мной, на пол. – Толя, это я… Это все из-за меня, прости, прости!

– Помолчи, – оборвал я ее резко, – подожди, мне надо… Дай телефон.

Она достала с тумбочки трубку и подала мне, я сел, набрал номер Вадима, он сбросил вызов. Я нажал на «повтор».

–  Пошел к черту…  – и снова отбой.

– Уже что-то, – прошептал я и набрал его номер снова.

– Ну что ты от меня хочешь? – отозвался Вадик и пусть голос звучал так, что впору было  содрогнуться от страха, я обрадовался – сын говорил со мной!

– Хочешь-не хочешь, но нам общаться придется. Я приеду к тебе на работу через час. Будь на месте, – вот так, никаких извинений и сожалений, покаяться я успею, а сейчас главное, чтобы он  не наделал глупостей, а значит, нечего рассусоливать.

– Буду, – буркнул сын. И  опять гудки.

–  Уезжай, – бросил я Жене, присаживаясь на кровать.

Она обняла мои колени:

– Я не смогу тебе заменить их…

Я не понял тогда, не угадал: или она специально сказала так, чтобы эта фраза прозвучала одновременно и вопросом, и утверждением, или  это я не расслышал из-за гула в ушах. Я не стал переспрашивать и обсуждать не стал.

– Женька, я люблю тебя, – за подбородок, крепко держа, поднял ее лицо,  чтобы видела мои глаза. – Люблю, но Вадим… он мой сын, что бы я не говорил, и ты сама его знаешь, его импульсивность. Я должен поехать к нему, а тебе  позвоню потом.

– Хорошо, – совершенно спокойно сказала она, – во сколько у тебя поезд? Ты же уедешь, да?

– Как обычно, в половину четвертого.

– Ясно, – она  поцеловала мою ладонь, ободряюще улыбнулась, поднялась.

– Как он тут очутился? –  я никак не мог понять, как же так вышло, и скорее размышлял вслух, чем спрашивал Женю.

– Наверное, все же следил за мной.

– Вадик? Невозможно! – уверенно сказал я и осекся: спроси Вадима, изменяет ли его отец его матери, что бы он ответил? «Невозможно». Что мы, в сущности, знаем о тех, кто живет с нами бок о бок десятилетиями? Нам кажется, что другие – далекие – интереснее, глубже, содержательнее. Что ни жена, ни дочь, ни сын, ни родители не могут нас поразить, что они будут поступать так, как поступали всегда, и что мы–то твердо знаем, чего от них ждать. Наивные, какие же наивные мы! – Я не верю, что он следил. Быть не может.

– Теперь он меня возненавидит, – она посмотрела на меня затравленно – боялась? – и так захотелось остаться с ней  рядом, обнять, расспросить – чего боится, дать слово, что я все решу, со всем справлюсь, но я лишь пообещал позвонить с вокзала.

Она ушла, а я  стал собирать вещи, лихорадочно думая, что сказать сыну, как повести разговор, как жить и общаться  с Вадиком дальше. Все извинения выглядели чистым издевательством – он был прав, я знал о его чувствах и еще… Он мог подумать (а он так и думал в действительности), что Женей я заинтересовался потом, когда узнал, что сын влюблен. Со стороны Вадима ситуация выглядела в несколько раз грязнее, чем была. И так-то не образец для подражания, но если предположить, что я нарочно увел у него девушку… И вдруг, внезапно: а что, если это так и есть? А что, если сам от себя скрывал это: Женино признание, а особенно новость, что и Вадим неравнодушен к ней, тебя, старый ты козел, подтолкнуло к этому взлету-падению? Нет, – трусливо стал убеждать сам себя, подъезжая к офис–центру, – я же тогда уехал, думать не хотел о Жене, и если бы не она сама, если бы не тот ее приезд в Ленинград, то ничего бы этого не было! Ведь не было бы…

Перекурив для смелости, я взмыл на лифте на нужный этаж, не теряя ни минуты, размашистым шагом преодолел все коридоры и застыл перед дверью в кабинет сына.

– Он на месте, – улыбнулась секретарша Вадима, озадаченная моей нерешительностью.

– Да, я знаю, –  ответил я и шагнул, как на эшафот.

– Зачем ты приехал? Ах, да… документы… сейчас отдам, – сын собрал со стола несколько папок и протянул мне, – все?

– Нет, не все, –  я кинул папки в кресло,  – ты дошел до того, что следишь за Евгенией?