И мы с тобой обречены

14

Сегодня я, посмотрев на седого старика в зеркале, не выдержал и поехал в парикмахерскую.  Парикмахер – истинный литовец, невозмутимый, с поджатыми тонкими губами и белесыми глазами, только слегка повел бровью, глядя на то безобразие, которое творилось у меня на голове, да и на лице. Через час с небольшим я вышел на улицу другим человеком: так непривычно – короткая стрижка и гладковыбритые щеки. Я то и дело дотрагивался до подбородка и, словно юная барышня, с любопытством рассматривал себя в витринах магазинов. Прогулялся по городу – день выдался чудесный, теплый и даже  вредный ветер сегодня был дружелюбен. Я зашел в ресторан и нормально поел: с удовольствием вгрызался в сочный бифштекс, смаковал красное вино, выпил малюсенькую чашечку крепчайшего эспрессо и заказал еще одну. Посидел, с интересом рассматривая людей – живых людей.

Моя жизнь, я сам не заметил как, оказалась населена призраками прошлого. Я спорил с ними, говорил то, что хотел сказать когда-то, объяснял, пытался понять – что думали и чувствовали они. Я так погрузился в свою работу – в перенесение на бумагу своих и чужих характеров и переживаний, что не заметил, как отвык от нормальных, живых людей, от нормального общения. Пока еще я не чувствовал неудобства – мои призраки вполне устраивали меня, но тут, в ресторане, я впервые задумался – а что будет, когда моя история будет рассказана? Что дальше? Мемуары? Смешно – вся моя жизнь, за исключением одного года и еще пары-тройки событий, без труда уместится в несколько страниц казенной характеристики из отдела кадров. Выдумывать других героев ради собственного развлечения? Я не умею, я пишу только  о том, что пережил сам. Что будет со мной дальше? До сего дня я об этом не задумывался: я жил тем, что писал и казалось, впереди еще много страниц и переживаний, но сейчас я вижу, что еще чуть-чуть и история моя будет дописана. Что тогда останется мне? Перечитывать написанное? Снова казнить себя, ругать и думать о том, что столько было возможностей все изменить, поступить не так, как поступил, а правильно?

Сегодня впервые я понял, что не выдержу этого, не выдержу:  не смогу жить так всегда – каждый день просыпаться и засыпать в одиночестве, гулять до моря, возвращаться в пустой дом, иногда ездить за покупками и читать днями напролет. Если и есть ад, то он выглядит именно так. Нет там ни кипящей смолы, ни костров с гигантскими сковородками,  там у каждого свой отдельный маленький домик с ухоженным садом и бескрайнее, как море, серое, спокойное, вечное одиночество.

Паника – самое подходящее слово для состояния, которое я испытал в ресторане. Сытый, выбритый и причесанный, с виду такой благополучный пожилой джентльмен, я трясущимися руками вытащил мобильник и… я не знал, куда и кому  позвонить. Ане? Жене? Вадиму? Ирине? Я не имел права лезть в их жизнь, напоминать о себе. Если бы они хотели услышать меня – позвонили бы сами, а вот так – как побитая собака, ластиться к хозяину, униженно вымаливать крохи внимания, надеясь, что страх одиночества хоть на время отступит? До этого я пока не дошел, но еще вопрос – насколько меня хватит.

До дома я бежал и только сев, наконец, за компьютер, несколько минут назад, я почувствовал себя спокойнее и увереннее.  Здравствуйте, мои призраки, как вы без меня, на чем мы с вами остановились?

– Я люблю тебя, какие еще тебе нужны ответы? – так сказала мне Женя, когда я спросил ее о том, хочет ли она жить со мной.

Ответ? Пожалуй, но меня он не удовлетворил.

– Женька, отвечай нормально!

– Нормально? – она переместилась ко мне на колени, задумчиво грызя яблоко. – Я хочу, но я боюсь поверить, что ты останешься со мной. Вот если бы в прихожей стоял твой чемодан, и ты бы сказал, что ты пришел навсегда, я бы ни секунды не размышляла, прыгала бы сейчас и визжала от восторга.

 – А-а-а, без чемодана я тебе не нужен? –  поглаживая ее по голове, спросил я.

 – А ты останешься?

– Я еще не говорил с женой.

– Вот видишь…

– Я ехал домой, –  я прижал Женьку к себе и говорил теперь еле слышно, – и думал о том, что больше так не могу. Не могу уезжать от тебя. Я каждый раз себя насилую, сколько можно? Дети выросли. Деньги… уж решу я как-нибудь этот вопрос. Только из-за чувства долга?

– Тебе лучше знать, почему ты всегда возвращаешься к ней…

– А я не знаю. И еще… все же, одно дело командировки, другое дело – переехать в другой город. Ты готова променять Москву на Питер?  Работа – это не проблема, хочешь – ищи новую, хочешь – договаривайся на этой, а хочешь – не работай, пока у меня есть силы…

– Замолчи, – она взяла мое лицо в ладони, поцеловала,  – какие глупости тебя волнуют!

Но я был настроен решительно или, правильнее сказать, я решительно настраивался на трудный разговор с Аней и сам себя распалял.

– Это не ерунда. Ты молодая, и тебе кажется, что… ну хорошо, работа – это ерунда, пусть. А родители? Что они скажут?

– Родители, – она  нервно рассмеялась, слезла с моих коленей и подошла к окну, залезла на подоконник. – А что они скажут? Привыкнут, проглотят.

– Ты же их любишь.

– Люблю. Я тебе не рассказывала, но сейчас, видимо, пора. Мои родители хотели развестись, когда мне было лет пять. Я не знала, естественно,  да и не развелись они. Вычитали где-то, что нельзя ребенку такую травму причинить. Они меня любили, очень, и ради меня сохранили семью. И десять лет мы жили в аду. У мамы был человек, которого она любила и у отца… Нет, ты не думай, Фрейд по мне не плачет: отец всегда выбирал девушек в возрасте. Да и вообще! Не в этом дело! На совершеннолетие они мне сделали подарок и все это рассказали. Мол, ты девочка взрослая, и тебе пора знать… Но самое интересное, что они разбежались, а потом, через три года, сошлись обратно. Ты представляешь? И живут теперь душа в душу! А я не могу их простить, не могу. Они хорошие, я знаю, но… в детстве у меня семьи не было, и я их так, как они меня жалели, жалеть не буду.