И снова это молчание

IV

1

Отсутствие Хеглера не давало мне покоя. Я думала о нём, не зная точно, что именно испытывала: сожаление или беспокойство. Ни я, ни Жанна не заговаривали о нём.

Бруно, его вестовой, по-прежнему проживал в пристройке за нашим домом. Улыбчивый и добродушный, он всегда провожал меня весёлым взглядом, стоило нам столкнуться во дворе. К своему стыду, я не могла обходиться с ним с тем же пренебрежением, какое проявляла по отношению к его командиру. Может быть, из-за его низкого чина или юного возраста (он был едва ли старше меня). Однажды я застала его за починкой нашего покосившегося забора. В ответ на мой возмущённый взгляд Жанна заявила: «Он не желал ничего слушать. Пресвятой Боже, что скажут соседи?». Я не могла упрекнуть тётушку в слабоволии, ведь и сама несколько дней назад, возвращаясь домой, позволила Бруно выхватить у меня из рук тяжёлые авоськи. Я пыталась убедить себя, что попросту растерялась и не успела возразить ему. Но в глубине души я знала правду.

Время пообтесало все мои острые углы. Привычка взяла своё. Немцы, шагающие строевым шагом по центральной улице Руана, нацистские знамёна и плакаты, пустые полки в магазинах, комендантский час, кляузничество, позорное сотрудничество вишистских коллаборационистов с нацистами – всё это более не вызывало прежнего протеста в моей душе.

Несмотря на то, что во многих оккупированных областях страны организовывалось активное противодействие, в Руане, казалось, не нашлось ни одного партизанского отряда, взявшего на себя смелость бороться с нацистами.

– Смотреть противно! – молодой фермер Бенуа сплюнул на землю, следя за тем, как немцы, начищая своих лошадей, поглядывали в сторону француженок, а те, заметив их взгляды, принимались громко хихикать. – Как низко мы пали, Астрид! Никогда не думал, что доживу до тех времен, когда мне станет стыдно за свой народ.

Я помалкивала, зная о взрывном характере Бенуа. Возьмётся кричать и исторгать проклятья – и немцы его услышат и устроят выволочку.

– Слыхала, они собираются праздновать в мэрии какой-то свой праздник? – спросил он, наблюдая за тем, как я отбираю и складываю яйца в корзинку. – Так вот всё это брехня. Это они вроде как нашу национальную гордость щадят. На самом деле, боши празднуют годовщину взятия Парижа, во как. А мы им прислуживаем, – рот Бенуа искривился. – Вот вам, пожалуйста, столы, скатерти, салфетки, посуда, фамильное серебро. Какой позор! Рассядутся там, пригласят музыкантов, водрузят свои знамёна. Но, знаешь, что? – тут он понизил голос и, наклонившись ко мне, зашептал на ухо. – Мы им устроим праздничный салют, Астрид. Ох, как они порадуются!

Я резко отстранилась от Бенуа, взглянув на него с испугом.

– Говорят, там будет весь офицерский состав, – продолжил он, подкладывая мне в корзину ещё яиц. – Стало быть, ваш жилец тоже увидит салют.

– О чём вы говорите? – тихо спросила я.

Невероятное волнение охватило мой ум; обрывки противоречивых желаний, неразрешимых вопросов - все смешалось в моём мозгу, и с каждой мчавшейся, как лавина, секундой ощущение это становилось все более тяжелым, более безысходным.

Бенуа не ответил мне, только кивнул на прощание и исчез за дверью собственного дома. Но я и без того знала, знала, потому что давно ожидала услышать о чём-либо подобном.

Франция заговорила. Руан очнулся от тяжёлого, изматывающего сна.

«Мы им устроим праздничный салют».

Я и прежде бы не испытала воодушевления – гибель людей, враги они или нет, не вызывала у меня радости. Но сейчас я чувствовала, как ледяной ужас сковал тело.

Рядом с мэрией располагался пороховой склад, на двери которого висела табличка с надписью «Verboten», а ниже мелкими буквами по-французски значилось: «Запрещается под страхом смерти приближаться к зданию».

И лейтенант Хеглер будет там. Мы ещё не успели увидеться, но я знала, что утром Бруно поехал встречать его на вокзал. Он будет там, когда силы сопротивления объявят оккупантам войну.

Он погибнет.

«Ну и пусть!» – взвилась первая жестокая мысль. Скольких французских солдат он успел убить, скольких покалечил, скольких взял в плен прежде, чем появился в Руане. Шла война. Хеглер был солдатом Рейха, ступившим на чужие земли. И вовсе не ради того, чтобы спасти их, как об этом говорилось повсеместно. Ложь! Вероломная нацистская ложь!

Мои руки дрожали. Я боялась выронить корзинку прямо посреди улицы.

– Вам помочь? – окрикнул меня какой-то немец, но я не подала виду, что расслышала его.

Я представила себе сотню окровавленных тел неизвестных солдат, огромную кучу мертвецов прямо посреди главного зала в мэрии, куски стен, стёкла, клочки одежды, и к своему ужасу, не испытывала ни сочувствия, ни отторжения. Но когда я подумала о лейтенанте, проживавшем в соседней комнате, упорно старающемся разбить моё молчание, зачитывавшем нам отрывки из своих любимых книг, я ощутила глубокое отчаяние.

Так нельзя. Нельзя обрекать людей на мучительную смерть, кем бы они ни были. Ведь кто-то из них погибнет сразу, не успев осознать, что произошло, а кто-то потеряет сознание от боли или станет кричать, лишившись ног или рук, или того и другого одновременно.

Один французский политический деятель однажды сказал, что в самом характере немцев есть что-то далёкое человеку, что этот народ обладает величием и невероятной жестокостью, которая, в конце концов, и погубит его.

Так не нужно этому мешать.

Но что же делать? Ах, зачем Бенуа сказал мне? Как теперь жить с этим знанием?

Следует покориться воле своего страдающего народа. Закрыть глаза, заткнуть уши, запретить себе думать. И по-прежнему молчать.

Я завидела его автомобиль ещё издали, а он увидел меня. Зелёный мундир (сколько французов бессонными ночами подстерегали появление вот такого же), плащ, наброшенный на плечи наподобие пелерины, начищенные сапоги и вновь эта серьёзная улыбка, полная одобрения.

Бруно вносил в дом его вещи, а Хеглер так и остался стоять у калитки, дожидаясь меня. Когда я приблизилась, он коснулся пальцами козырька фуражки и щёлкнул каблуками.

– Вот и вы, – выдохнул он, а затем резко опустил голову и устремил взгляд на корзину, что я держала в руках. – Позвольте вам помочь.

Но я прошло мимо, крепко стиснув зубы. Скрипнула калитка, Хеглер последовал за мной. Навстречу вам попался Бруно. Увидев меня, он, памятуя о моём прежнем молчаливом согласии, протянул руку и забрал корзинку. Его взгляд метнулся в сторону Хеглера, и улыбка исчезла из его глаз.

На кухне Жанна раскладывала привезённые продукты по деревянным ящикам. Что-то она собиралась убрать в подпол, что-то оставить здесь же или в столовой.

– А это что такое? – ворчливым тоном поинтересовалась она у Бруно, ткнув пальцем в угол. Я повернула голову и увидела странную деревянную конструкцию, лежавшую на полу.

– Это мольберт, мадам.

Жанна удивленно приподняла одну бровь.

– Месье планирует выйти на пленэр?

– Это для мадемуазель, – за своего вестового ответил Хеглер, остановившись на пороге кухни.

Бруно достал из объёмистого сундука продолговатую алюминиевую коробку и протянул её мне. Пребывая в оцепенении, я взяла её и открыла.

Внутри лежали тюбики с акварелью, кисти разной толщины и остро заточенные карандаши.

Мои глаза мигом наполнились слезами.

Швырнув коробку на стол с такой силой, что с неё слетела крышка, а затем с громким звоном упала на пол, я выскочила вон из кухни. Несмотря на то, что Хеглер предупредительно отступил, чтобы выпустить меня, я всё равно задела его плечом.