И все-таки я танцую

7. Судьбоносная заметка двадцатилетней давности

Эмма пожалела, что в первый же день совместный жизни с Юрием она инициировала соитие капиталов и все свои сбережения отдала мужу. Теперь ей приходилось обращаться к нему по всяким мелким вопросам, требующим финансирования, даже если касалось покупки необходимых женских штучек. Наконец, ей повезло, и она устроилась на колбасную фабрику. Некоторое время все шло хорошо, с работой она справлялась, график ее тоже устраивал. Но, в первую же свою рабочую смену она обратила внимание на терпкий запах специй, которые на фабрике добавляли в определенные сорта колбасы. С каждым днем Эмма воспринимала этот специфический запах все острей, потом она стала чувствовать тошноту, и настал день, когда она не могла пересилить себя. Это была, своего рода, качка во время шторма, которая заканчивалась лишь тогда, когда страдалец покидал судно. Эмма не могла покинуть свое судно, но и оставаться там она тоже не могла. Даже после смены, она чувствовала, как этот проникший в ее тело, в ее кровь, в ее мысли запах, преследует ее повсюду. Она перестала радоваться выходным дням, думая лишь о том, что ей снова придется возвращаться на то судно, где ее выворачивало наизнанку.

Сказать об этом Юрию она не могла, он даже не стал бы слушать ее жалобы, назвав их излишними женскими нежностями. Как Эмма и предвидела, настал день, когда она, войдя в цех, сразу же побежала в туалет. Там ее сотрясали рвотные судороги, которые волной – одна за другой пережимали ей живот, который, казался, в этот момент приклеивался к спине, и она несколько минут не могла разогнуться, нависнув над унитазом. Самым важным для нее сейчас было выйти на улицу, минуя цех, чтобы не опозориться прямо там. Она достала носовой платок, приложила его ко рту и, закрыв нос, выскочила на свежий воздух. Краем глаза Эмма уловила любопытные взгляды, которыми ее сопровождали старожилы колбасной фабрики, благо у них крепкие желудки и непробиваемое обоняние.

Вырвавшись на улицу, Эмма расплакалась. Она чувствовала себя беспомощной, никому не нужной, да еще и напрочь пропитанной этими ненавистными ей специями. Девушка зашла в офис, взяла расчет и пошла блуждать по улицам. Сказать Юрию о своем увольнении она не могла, он бы ни за что не одобрил этого решения. Эмма решила тихонько подыскать себе работу, и только потом сообщить обо всем мужу.

Ей ужасно захотелось пива. Но какое-то чувство неполноценности овладело ею. Разве может она тратить деньги на удовольствия, не имея более средств к существованию? Но, решив, что пиво – это не удовольствие, а в данном случае необходимость, Эмма зашла в биргартен, заказала бокал пива и махом высушила кружку. После кружки пива, она вспомнила, что замужем, а значит, возможность к существованию в этой стране у нее есть. Заказала еще кружку, и, окрепшая духом, отправилась путешествовать по городу. Улица за улицей, и ноги ее привели к городскому кладбищу.

 Эмма шла по кладбищу, рассматривая памятники. Ей нравилось, что на них нет фотографий, и сердце не сжимается всякий раз, глядя в глаза тому, кого уже нет. Она читала надписи, смотрела год рождения, год смерти, потом поймала себя на том, что с интересом изучает немецкие фамилии.

Подумаешь, потеряла работу, – размышляла она, – вот Грегор Шульц, – прочитала Эмма на одном из памятников, – может, тоже когда-то терял работу. А может и того хуже, был уволен без компенсации? И вполне реально, что это была не единственная неприятность в жизни Грегора, – продолжала рассуждать Эмма, – его могла бросить жена, арендодатель выгнать из дома за неуплату аренды, а дочь… – призадумалась Эмма, – а дочь вообще могла попасть в плен к сомалийским пиратам. И бедный Грегор не выдержал и умер, – заключила она.

Поняв всю абсурдность своих мыслей, она рассмеялась, потом посмотрела на памятник, и сказала вслух:

– Простите, Грегор. Я сегодня очень несчастна. Вот и лезет в голову всякая ерунда. И, кстати, прошу прощения, что отправила вашу дочь к пиратам. Я могу ее с таким же успехом и вернуть. О, я еще та выдумщица. Знали бы вы, какие сочинения я писала в школе. Да, что там сочинения, вот когда я лепила пирожки, я такие истории придумывала… – Эмма стала вспоминать, куда подевала свою толстую тетрадь. До ремонта она лежала в ящике письменного стола, а потом, хоть убей, она не могла вспомнить, куда её положила, ведь стол она отдала девочке из соседней квартиры. Ей захотелось вернуться домой, позвонить в соседнюю квартиру и потребовать свою тетрадь, наверняка, она осталась в столе. Вернуться домой… Домой… Девушка огляделась вокруг и вспомнила, что она на кладбище перед памятником некого Грегора Шульца.

 – О, простите, это все пиво, – обратилась она к памятнику, – обещаю, больше пить не буду.

Каждое утро Эмма готовила завтрак на двоих, потом, поцеловав мужа в щеку, уходила, якобы, на работу. В Германии было непринято ходить по предприятиям, предлагая рабочую силу, и Эмма просиживала в интернет-кафе, отправляя резюме. С каждым днем ее надежда на трудоустройство меркла. Ее резюме читали, и что было для нее удивительным, отвечали. Но все ответы были неутешительны, – по специальности ей отказывали сразу, требуя подтверждения диплома. Юрий еще в начале ее переезда в эту страну категорически заявил, что в Ганновере и без ее диплома полно работы, надо только потрудиться поискать. Переводчицей в германо-российские компании её больше не приглашали, таким образом, ее российский диплом лежал без надобности. По другим же вакансиям у нее было недостаточно опыта или ее просили подождать, чтобы сообщить о своем решении позже.