Идеальный Эгоист: Стихи и Наброски

Размер шрифта: - +

Исток Пандоры (один из вариантов затравки, признанный слишком социальным)

                                                        Двум смертям не бывать. (с) Народная поговорка

  В великой первозданности снов и фантазий, где грань между образом и воплощением размыта, есть домик: скромная лачуга в два этажа занимает весь остров, причитающийся здесь каждому. И даже у тебя, читатель, есть свой собственный остров грез. На нем расположен Храм - сама сердцевина духа, которой бы стоило молиться, но мутное воспитание нашего времени зовет это нарциссизмом.
  Сегодня в доме бодрого отшельника воцарилась толкотня: ему, привычному к дороге, а не тесным стенам, даже двое человек много. Жилище, лопаясь от своей невзрачности, нынче полнится словами, шагами и даже мыслями. А гарпии, грезы, вороны и прочие пиявки снов, ловят их гул многослойный. Знавали они подобное раньше, узнают и позже. Пищи, пищи жаждут голодные духи. В кормушку им сыплется понурым песком отчаяние, лезет в рты кипучее упорство, жжется огненный стыд, тихой нотой ласкает счастье, перекрикивает толпу - радость. Все мы там будем: спящий - пища; каждый платит свою дань грозной и беспомощной ноосфере, пока стоят миры. И еще немало охочих до наших эмоций: они как электричество, держат целые цивилизации, не давая тем ни пасть, ни воспрять.
  Но заглянем ближе в эту лачугу, так странно занявшую целый остров, прислушаемся, пользуясь безнаказанностью, лишь только присущей бесплотному: дух духу - друг, товарищ и брат. Так, бок о бок, мы вплотную подходим к Ларцу Пандоры - источнику всех наших бед.

* * *

  "Что может быть хуже махрового аскетизма? Как жалкая псина, умостилась на полу, с чинным довольством дворняги, занявшей свою будку? Разве только не скулит, не жалуется на судьбу. От нее, впрочем, попробуй дождись жалоб - инертна до жути, сговорчива - до писка ущемленных гуманистов. Что ни случись - примет, как ни поддень - вынесет кротко и сдержанно. Даже губы ни разу не поджала! Есть только одно, что может навести ей боль в одном месте. И это нечто - я".
  На лице его загорелась и сошла гордость. Лица была всего половина, и стыдно признаться, почему. Само воплощение стыда этого - "псина", первой занявшая свое место. Ни жилище, ни мир снов, похоже, не колышут рыжую. Вот взять ее, собаку такую, подхватить, и на стул с размаху, чтобы шлепок был, чтобы взвизгнула, покраснела! И - рыбкой забилась в поисках слетевшей личины. Но даже за этой маской не скрыться, ни от себя, ни от мира. Мечты-мечты. Это племя не краснеет, и много чего "не". Вот как та люстра: просто уйма раструбов полых ветвей, из каждого - по тычинке, с тычинки - по светинке, и ничего, кроме света, не возьмешь с нее. Да и то...
  По соседству, выручая собрата, исходила ядом свечка: шипела, плевалась белым нутром - вон, уже весь рог оплевала, приколоченный к стене двумя теми полурожьями. Гость в задумчивости потер свою полу-рожу, но промазал - наткнувшись, как водиться, на маску: твердь, холодную, как сама стужа. Никогда она не прогреется, хоть весь мир зажги-освети!
  - А ты будешь? - вязкий голос выплыл из тени. Обманчиво бодрый, с приторной свежатинкой - такое гость за версту чуял. Да и вещицы в доме говорят за хозяина: каждая так и норовит заткнуть брешь - то в стене, то в недостатках другой вещи. Молодые меняют всё радикально. А хозяин...
  - Буду, почтенный доминарий.
  На столе зрел во всем великолепии чай, котовьей лаской набиваясь в ноздри. Гостю и не нужно приглашение - все его существо вобрало аромат незнакомого, недоступного вовсе в его далекой сумрачной реальности. Тощий прямоносый чайничек водрузили посреди стола, рядом приставлены блюдца - две парковки для дымящих сосудов. Но "псине" не до того - нет милее ржавой задрипанной фляжки: сидит на циновке и сосет свою соску. Что там? Денатурат? Даже знать не хочется. Хотя такое ощущение, сам зануждаешься в пойле - разговор будет не из простых. И пусть хозяин благожелателен, всё обманка: еще минута, и капкан вновь примется за свое беспрерывное сжатие - так пуповина сдавит горло, не пуская на роскошный и чистый свет, так вселенная в пустынном закате обратится вспять, выталкивая все разумное, доброе, вечное прочь, в мир пошире, еще чуть - и...
  - Садись.
  Напротив сидел, облаченный в улыбку, истекающий медом хлебосольный хозяин, в меру усат, чуть бородат, что его старило аки самоутверждающегося орленка. И если б не вещи, гость точно б ошибся: вещие, вещие вещи. Даже такая вещица, как стульчик, вставший соломенными пятами в эти давным-давно продавленные под них дырки. Не ерзать чтоб, значится: стул приспособлен к жизни на этом тихом домашнем поприще, вечной неге, ленной тиши без перемен.
  - И без "доминарий" этих, пожалуйста: Регус я, Регус. 
  - А вы строги, доми... Простите. Ну может хоть вы заставите ее встать?!
  Та, что "псина", подняла свою всклокоченную челку и безмятежный глаз на них. Болотной травой в глазу плескалась зелень. И это - единственная яркая точка, покуда волосы - грязные пакли, торс - жилет-вассерманка черней помоев, лосины нервозно зарылись в ботинки. И глядело из-под всего того кроткое детское личико с налетом странной колючести, так близкой подросткам. Еще миг - убожество расцвело, допьяна напившись улыбки милого Регуса, истинно живительная улыбка. Жаль, действует лишь недолго, и даже встав рядом с гостем, девка ушла в себя. Но поздно, сножитель начал уж вести свои речи.
  - Скажите-ка, это такая мода, что ли, - маска на пол-лица? Так вы кто? Актеры? Ниндзюки? Жертвы пьяного механика? Супруги давние? - (При этих словах гость поперхнулся, и хорошо бы чай начал пить, так воздухом). - Или вы брат и сестра? - (Вот теперь уже девка фыркнула - мельком, как нету). - Не угадал? Да ты пей, пей. 
  Так пить или не пить? Растерялся гость. Пользуясь этаким попустительством, он приманил к себе теплевшую чашку, не торопясь, как если пытался обнять пальцами не только тепло, но и вкус, а там уж до конца высосать, не раскрывая рта. Как водится, сон противился элементарному. Усилие воли - наконец тепло спускается по пищеводу, дразня гвоздикой и нежа тенью мелиссы. Как есть, земные растения, экзотика.
  - Почтенный хозяин, - полуликий оторвался от чашки, борясь с чувством неловкости. - В каком-то смысле да. Хрилля с два она мне сестра, но... но призвание общее.
  - Какое же? 
  - Проводник, переводчик на ту сторону. Если это вообще призвание.
  - Сторону чего?
  - Жизни.
  А еще полуликий - колдун: если взглянуть на его оппонента сейчас, точно колдун. Будто по волшебству, Регус прихмурился и словно погас, сумрачный и несчастный. Пускай заметно это едва-едва, нетрудно понять все страхи горемычного чаелюба. Дурень ты, полуликий. Надо было пожалеть хозяина. Даром что такие вопросы, как его, заслужили самой просветленной честности и открытости. Вот теперь сножитель мается, небось: "я слишком молод, как же теперь откупиться, ох лучше б не приглашал на чай" и прочая прочая. Все ж, есть вещи, от которых и прописка во сне не выручит. К счастью, вскоре он взял себя в руки.
  - Так ты и она - смерть?
  - Хрилль, нет, все гораздо проще.
  Хозяин сощуренно глядел на свечку - нет, не собрался; а переводчик смотрел в него. Терпкий знакомый страх, незримое смущение... и затаенное предвкушение, почти такое же, как у самой смерти. Нет, он бы с радостью, но увы. И чай гораздо вкуснее слов, тершихся на языке, и в разы проще. Это вам не в гроб зазывать.
  А она, она, все это время молчавшая, подала голос: тот упрямый юный свой, подчас тонкий, подчас хриплый (все зависит от градуса).
  - Да, я носитель смерти и собиратель душ. А он...
  - Душеглот.
  Посмотрите на этих двоих! Каждый по-своему принимает то, для чего явился на свет. Кто-то возносит и боготворит, кто-то ищет рациональное зерно - приземленное, сбивающее все лавры. Но даже это не спасет от ответственности, так и оставшейся на уровне Господа Бога.
  - Душегуб? - спросил Регус. Дежурная фраза, отдаляющая миг неизбежности, хоть на минуту. Неизбежности, на которую осудил себя сам, по сути, стоило понять только, что на чай заглянули две смерти.
  - Нет, убивать мне не обязательно, вселенная сама пречудесно справляется. Не дать пропасть убитому - вот задача таких, как мы. Эта маска защищает мир от нас, но когда терять уже нечего, когда вся жизнь мелькает внутри вас - мы снимаем эту уродскую железку, и всё-всё уходит туда, и носим это в себе до заката миров, познав как свое, родное, и часто путая чужой опыт со своим.
  - Неудобно.
  А это становилось забавнее: подумать только, ему сочувствует даже потенциальная жертва! А хоть неудавшаяся. Но двое из трех в этом доме знают, что однажды все равно это случится, и или гость заберет хозяина, или гостья. Она, меж тем, снисходительно воззрилась на загнанного в угол сножителя, предоставив слово "брату".
  - Да, хрилля с два, неудобно. А что делать?
  - Так зачем вы здесь?
  И куда это Регус торопится? Ведь только что не хотел умирать. Нервишки сдали, хозяин? Там, под покровом ехидства, полулиц растерялся. Ему, привычному к долгим ниочёмным беседам с медленным переходом к сути, когда вся почва уже подготовлена, ружья развешены, чужд и далек был хозяин с его бычьей прямотой. Зато с ранних лет усвоил: чуть неясно что - улыбайся. В оба ряда сиятелей, неоправданно идеальной шеренгой занявших рот, на зависть оборванцам, вившимся вокруг вот уж который год. Наконец единственный глаз посетителя спустился к Регусу. И понял тот, уже окончательно, что просто так от братца с сестрой не отвяжется.
-  Видите ли, мы ищем судьбописца.
  Так крутят пальцем у виска. Так желают провалиться сквозь землю. Так же повел плечами знатный сножитель и рифмоплет Регус. Запустил пальцы в бороду, силясь понять, что хуже: быть спроваженным на Ту сторону или - вот это "судьбописца"? И каждый жест его "кормил" гостя, наблюдавшего за языком тела. И за кое-каким другим языком.
  - Кхм, судьбописца?
  Гость придвинулся, отчаянно выдирая стул из его "пазов", наклонился вперед, вперился. Единственный глаз казался узкой щёлкой прицела: отвернись чуть - застрелит, уж больно цепкий. Еще труднее применять этот взгляд, чувствуя, какую жуть он наводит на свою цель - буквально со-чувствуя с жертвой вместе и пугаясь самого себя, вот что такое истинная эмпатия.
  - Да, судьбописца, - выдохнул мужчина, зная, что теперь скажет, и как на него посмотрят после, и как ощутит он тот "взгляд" вживую - аки свой собственный. - Знаете ли, каждый рано или поздно понимает, что он в аквариуме, и вокруг него стены, и бьется головой об эти дрянные стекляшки, видя реальный мир, но не в силах туда выбраться - рано, испытание не пройдено, мораль не выучена, вот и плескайся, крабик, в собственных экскрементах. А когда плескаться надоест, ты думаешь слишком громко, противишься. И тогда перст судьбы сам вернет тебя на место: суровейшим образом, беспардонно, ломая все, что препятствует, иногда даже втираясь в мысли.
  - Ты пусть не душегуб, но точно псих, дядя!
  - Нам сказали, ты связан с судьбописцем.
  - К-кем? Я сам поэт, и много других знаю. Они судьбописцы?
  Маленькая бумаженка, притаившаяся в кармане, мотыльком порхнула в руки полуликого гостя. Плащ запахнулся, маска жгла холодом. Тщательно сложенный, клочок бумаги никак не хотел раскрываться, как если загадка, выведенная на его белой плоти, не дастся никому в этом доме, этой вселенной и... Гость напрягся, борясь с видением: рисунок горит в той шипучей свечке, только руку протяни - и не останется даже пепла. А пламя близко и совсем не жжет пальцы, нет ничего желанней теплого огонька. Гость мотал головой, жмурился, концентрировался. Увы, настырное видение никуда не пропало. Близился момент, когда оно станет реальностью.
  - Ну? - нетерпеливо звал хозяин, оставшийся где-то там, далеко: снаружи. Кому-кому, а Регусу не понять, не ощутить, как твой кукловод дергает за ниточки, и едва хватает сил противиться, он не знает, что это. Или прикидывается? Уж кому-кому, а ему известен тот, кто выведен на бумажке, точно. Еще усилие...
Рука, легкие пальчики гостьи, легли на плечо. Кожа беспалых перчаток придала им брутальности, но эту хрупкость не скрыть и под тоннами кожи, под полой грязи и никчемности. То ли поддержка, то ли снисхождение невесомо объяли гостя. В этот миг он почти любил попутчицу, за это "то ли, то ли", совершенно серую, никакую. В полуликом одно было таким же - глаз, выцветший давным-давно, лишенный цвета и света. Он мог бы прикидываться живым, скалить лыбу без конца, обаять триллионы девиц, но - злосчастная шкатулка открыта, и тот, кто сделал тебя таким, просто не отпустит ниточки, не вернет жизнь и рассудок. Спешным броском рука выпустила бумажку - скорей, пока та не улетела в огонь. А сестра осталась за спиной: незримой держащей тенью с ароматом кожи.
  Так и стояли два душеглота, он и она, пока Регус ловкими пальцами не развернул бумажку.



Янь Данко

Отредактировано: 26.02.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться