Идеальный Эгоист: Стихи и Наброски

Размер шрифта: - +

Медитация на берегу озера

  Он помнил всё, до последнего фибра. Гудение неба, хмельной вкус воды с примесью болотного ила, неистовую линьку шерсти, обросшей не по погоде все тело до последнего когтя. Вкус крови пробежавшего мимо кроля - тот дрыгал ушками, неистово перебирал лапами, но все равно не ушел от клыков. И жалкую палкомашку помнил, пытавшуюся то ли убить, то ль выручить свою собственную шкурину от твоих когтей... да нет же, не твоих вовсе. Также помнил Пещеру - тяжелодухий влажный грот с наваливающимися на плечи сводами. И - пробуждения на грани яви и голода. И - чужие запахи, тошнотворные особенно от того, что тебе нельзя их. И - сети, набрасываемые на бренное тело. Они хотели поймать, выловить, угнесть, но ты боролась.. боролся, не путай себя и Ее. Улыбка Нэи, все равно слишком занятой своими страстишками, чтоб помочь, оскал Чезли, набрасывавшегося на тебя или не тебя, отнимавшего твои - или нет - пакеты с кровью. Ууу, убью, гаденыш!.. Помнил Кун этот гнев, все-все, до переполнения Чаши, и носил в себе, не переставая, гной - все чужое, отданное на хранение. Говорил, ничего не запомнит? Он - хранилище, как будет иначе? Проводник. Но однажды тайное станет явным, карета тыквой... а Гласан - тем самым взломщиком, готовым вытащить таимое на поверхность.
  Полуликий уселся на хорошо знакомом привычном камне-ящерке, словно бы вытесанном на манер пилотского кресла. Созерцая унылые наскоки волн на заиндевелый берег, психир нависал надо всей Усадьбой. Конечно, эффект сильнее в горах, но там воды нет. Медитационый камень, где он сидел, пытаясь отрыть в памяти символ Гаиров. Те воды, подле готовых защищал джинна, внезапно для себя сделав смыслом охрану окружающих. То место, куда выбросило порталом из Ти'Наллья - лабиринта, из коего лучше не возвращаться. Ибо цена... да он едва не свихнулся со всей той историей! Долой бы эмоциональный отклик, долой одержимость, в которую тот перерос, выбросить подозрения о нейроклоне и нелепое "идущий в Кошмар приветствует тебя". Да, это то самое Озеро, где из загнивающей плоти выковыривали остатки раненной души Каспии: изъяли, а без толку... Впрочем, так ли уверен, психир? Хотя бы она жива. Кем только станет? Пираткой, разбойницей? Схожесть с Лисс все-таки грела душу: сильная, темпераментная, не стесняющаяся чужой помощи, инициативная и позитивная в цель... невзирая на свое горе крушения "Северной Звезды". И как хорошо все-таки, что Лисс не заглядывает в эти края. Замечательно! Можно не опасаться за душу пиратки, зная, что там, в миру, у всех хватит забот, и лишь тут, в безделье и обеспеченности, выплывут старые проблемы, чего-то требуя, к чему-то взывая, на деле же - просто-таки ломая и стаскивая шелуху. Нет, не всякому нужно такое вот совершенствование.
   Кун не мог больше ждать. И пускай в окрестностях ощущалась только одна душа, следовало бы свериться, увидеть собственным глазом. Может все и правда закончилось? Нарыв может лопнуть? Иссякла история, и можно не жечь те книги? С трудом соскочив с камня, уже прогретого собственным теплом, направился к лагерю, который, наверно, можно и с закрытыми глазами обнаружить: просто запомнилось, не раз извлекаемое из памяти. И - заставлять себя идти размеренно, не срываясь на бег, растягивать это неудовольствие. Поскольку ответ мог оказаться горючим, взрывоопасным. И даже застыл за деревьями, приметив следы брошенного бивуака, помедлив с микрон-другой, прежд чем выступить, оглядываясь, точно вор, на поляну.
  И вдоль обошел, и поперек, обшарил весь лагерь, каждую пограничную осину и раскидистую вербу на грани земли и болотца. Нету! Можно только прокричать это в темноту, сгустившуюся над Усадьбой, радуясь и ликуя! Забрала. А значит, можно поверить в охотницу, думать, что где-то там, в местах отдаленных, история закончится, и будет это счастливый конец. И новое начало, быть может? Хорошо верить. Хорошо слушать сказки подле костра. И ничуть не радостно - оказаться внутри такой.
  Еще долго просидел на оставленном кем-то бревне, припоминая весь сочный гнев, каждый фибр сомнения, печали и саможалости, взвинченные до предела нервы, подобные вселенскому монохору: на нем тоже играют вселенские силы. И стало что-то накатывать, будто бы и сейчас кто-то дернул за струну. И вновь. Вновь. Опять дернул, наигрывая затейливую симфонию ощущений, метаний из одной крайности в другую, из яви в сны, из моря в снежные горы. Бил струны, колотил неистовым ритмом, пока не задел наконец, надорвав. Струны его души, а не какого-то инструмента. Куна. Носителя смерти, пытающегося быть живым. И тогда сам собой явился рисунок, упрятанный в карман накануне. Явилось перо, по коему электрическими разрядами стекли чернила - до остатка иссушая, сгустив всю влагу, какая была, смотав нервы жгучим клубком и дестиллируя на этот клочок. Бумажка, где нарисована чупакабра, с обратной стороны обзавелась росчерками.
  В какой-то миг душеглот понял, что внутри опустело: весь гной изошел на какую-то там целюлозу, оформленную для письма. Разве так может быть - чтобы чувства обрщались в строки? Он привык жить, привык исследовать, но никогда - творить. Можно подумать, все произошедшее, казалось, перекроившее всю вечность наперед, достойно всего лишь этих шестнадцати строк... Но нет, недостойно. Как и сказал, обращаясь к Аро, пусть о горе Ассоли, не соль важно: люди не должны такое испытывать. Хоть шедевр выйдет: так нельзя. Или ты - не человек больше, а бог, творящий миры. Любой ценой, даже самой невероятной.
  И все же, вчитываясь, ощутил психир невозможное, пьянящее облегчение: "Быть ложью, быть игрой, струной под боем ветра, смирясь, не ждать ответа от Снежной и Слепой. Забыться на игле, жалеть о ней и тлеть, сгореть, испепелеть, стыдиться и болеть. Охапкой строк в золе метаться между снами и меряться умами в хуле и похвале. Дышать восторгом в драме, во гневе захмелеть и выдавить ответ болезненной гнойнёй. Но стой, кошмар святой, пройдемся меж мирами, сочтемся мы долгами и грешностью земной. Под ветра струнный бой, давящийся мечтами, в нечистом этом храме обряд проходим злой: облезлой красотой меняемся, и шрамы латаем пустотой, латаем кислотой. Никчёмный и простой, промчится между нами сам Господ мировой - кривой и неживой".
  И всё. Занавес. Что будет дальше, неважно. Когда-нибудь ему повстречается сонм таких же... Да что говорить, уже. Аннет с ее тягой к усугублению, Аннет, опустевшей совсем.
  Минута за минутой, час за часом вчитываясь и вчитываясь, уже не видя строк, так как выучил те наизусть, в какой-то миг неистово мотнул головой: "Нельзя. Хватит себя обманывать. Нужно все-таки поговорить. За тобой должок, никак, и нельзя оставлять недосказанностей. Это все лишь терапия - стихи. Та самая, что не рекомендовалась психирам". И теперь наконец-то дошло, почему: пустошит не хуже промывки мозгов, что небари практикуют для психокоррекции. И столь же заблуждает, не давая трезво мыслить. А ведь едва не поверил, что всё, закончилось. Некий дух витал над лагерем: не полной заброшенности, но готовности возвратиться и вспомнить. Энергия возврата. Надежда.
  А значит - ждать. Значит - наведываться день за днем, и все ради одной фразы, которую придется таить в себе до решительного часа развязки: "Надо поговорить".
  И сбросятся с камня, и разомкнутся цепи, и два человека - настоящий и нет - смогут идти в разных направлениях, уже уверенные, что ни вопросов, ни надежд не осталось, оставив данный этап прошлому, как будто не кончается жизнь, а ты будешь жить вечно.
  Покидая лагерь, полулиц, как и тогда, после Инахи, чувствовал себя умершим. Заново рожденным. Никаким. Тогда старухина жизнь перешла в него. А теперь его жизнь утекала незнамо куда. В провал. В бездну. В истину. А значит - он знает, что делать.



Янь Данко

Отредактировано: 26.02.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться