Игольница

4

– Зачем шла за мной, малявка? Чем ты поможешь? – захрипит Семен, пытаясь подняться. Шапка набекрень, губы синие, ресницы длиннющие и белые, как у Снегурочки. Ох и красавец! А я сама не знаю зачем пошла. Не скажу же, что предчувствие меня в холод вытолкнуло? У виска пальцем покрутит.

– Не смотри, что ростом не удалась, – подниму его. Как? Не знаю, ведь рук не чувствую.

Он поможет и вес на сильные ноги перенесет. Упаду и, неловко вцепившись в его пальто, посмотрю в глаза. Не его, а меня нести придется. Пальцы чудом не отваливаются. От его тепла нагреваются, и надежда еще теплится в душе моей. Что спасемся.

– Да тебе же не больше пятнадцати. Чем ты поможешь? – трясет меня, чуть ли не рыдая. В глазах черных ярость и боль звенит.

Медленно идем. Без пса можем с дороги сбиться. Вьюга скалится в лицо и обоих нас не жалует. Сыплет щедро за пазуху и в глаза, заставляя умолкнуть.

А мне выть охота. Кто же защищать теперь будет? Один Гром был живой друг у меня. Сосед давно уехал к родне. Он только на лето приезжает, огород садит да мне помогает. Хотя жена его злющая вечно ругается, что он за мной бегает. Кричит, чтобы выбирал. Ну, разве я ей соперница? Никогда не смотрела на Никольку, как на суженого. Другом был, земляком, да и только. Я тогда ему карманный платок подарила: с вышитой фиалкой лесною. С тех пор жена ладная стала и больше не приставала с подозрениями. Но я добротой знакомого не пользовалась: совестно было. Только дров просила привезти и наколоть хоть немного, чтобы пальцы не сбивать и не ранить нежную кожу.

В этом году не срослось: Николька захворал, со спиной слег, а зима нагрянула быстрее, чем я ожидала. Не успела помочь ему. Да и он мне.

Старушки да дедушки на другом хуторе все живут. Далеко до них ходить. Нет помощи, кроме ветра да стужи. Что я теперь одна совсем останусь? До весны ведь целая вечность. В этом году зима началась слишком рано: ударила в бубен злой и решила в конце октября заступить на порог. А у меня еще столько всего недоделано.

Пойду, высоко задирая ноги, и слезы глотаю. Снег тугой, будто вата, но не согреет, а силы выпьет. Теплые ладони на талии почувствую, даже через тулуп толстый. Гляну в темные глаза гостя и задумаюсь: стоит ли жизнь Семена жизни моего Грома?

– Мне девятнадцать давно, – сипло получается говорить из-за холода мерзкого и слез, что в горле, как шерсти комок.

Глянет незваный недоверчиво и снег с моего лица уберет, царапая кожу пальцами. Раскраснеется, пар из его рта и носа пойдет. Губы строгие в уголках задрожат. Застыну взглядом, будто прилипнув. Нить алая завьется промеж нас, негодница. Ножниц нет под рукой. Разрезать бы, а то привяжется намертво.

Выдохну, глядя исподлобья. Мрак уже воронье крыло перед глазами распахивает: сейчас заберет в свои объятия мерзкие. Потянусь рукой, чтобы Семена коснуться. Последняя капля силы выскользнет с пальцев и серебряной бусинкой скатится по его щеке, да скулам широким. Семен приоткроет рот, чтобы сказать что-то, а она шустрая. Прыг! И уже оторвется от меня. Его частью станет.

– Дороги нет. Куда идти, малявка?

Я оглянусь на молоко снежное, держась за кашемир мягкий. Приятный. Вьюга немного приутихнет, но снег с неба еще повалит, бабочек-капустниц напоминая. Красиво, как в сказке. А в сердце черная пустота разрастется. Потянет меня к земле, на мягкий, как пух, ковер. Укроет меня одеялом ледяным. Ласково так, нежно, заманив в холодные объятия. Сдавит ладошами студеными и выжмет последний вздох.

Хруст снега запоет тихую песню: «Зря пошла. Зря спасла. Зря жизнь потратила».