Игольница

5

Проснусь от глухих шагов в горнице. Скрипнет половица вдалеке. То бабуля встала раньше солнышка и уже хлопочет у печи. Дрова затрещат, теплый дух по дому пуская.

Я закутаюсь в одеяло. Темно еще за окном: звезды заглянут в комнату сквозь стекло. Полярная душенькая моргнет, будто дружка, а я потянусь и зевну. Сладко так и спокойно. Но приснилось же жуткое, непутевой. Аж мороз по коже. Потру плечи, прогоняя морок.

– Ба, – позову, а сама глаза прищурю. Сквозь тень ресниц увижу, как пойдет ко мне родимая. Ласково скажу: – Бабушка, напеки пирогов с тыквою, как я люблю.

А она промолчит. Усмехнется только.

«Не сшивай любовные дела», – зашепчет и теплой ладошкой погладит по волосам.

Я распахну глаза. Упрусь взглядом в черный, глубокий взгляд незнакомца, как колодец бездонный и челку светлую, словно корку хлеба, что из печи вынули. Семен?

– Как ты? Есть хочешь?  Я тут похозяйничал, пока ты отдыхала.

Помотаю головой. Кудри рассыплются, голые плечи укрывая. Раздевал? Трогал? Беда.

Отвернется.

– Надолго застряли мы в этой глуши. Снега навалило по горло. Я двор прочистил, но выезда нет. До машины не добраться. Мне придется пока у тебя побыть. Разрешишь?

– Куда тебя денешь? Зачем приходил-то? – тихо скажу.

– Неважно, – ответит он тихо и ласково.

А я зубы стисну, чтобы не закричать. Грома невыносимо жаль. Царапнет в груди, не унять мне боль. И все тот же вопрос: какую цену заплатила за помощь нежданному. Стоит ли он ее или нет?

– Ты выздоравливай, а то температурила всю ночь. Пришлось тебя раздеть и обтирать холодной водой. Я выйду. Одевайся, – незваный поднимется да застынет около кровати, спину ссутулив.

И пока он стоит, я его бесцеремонно разгляжу. Волосы светлые, будто поле пшеничное перед покосом. Короткие, торчат, как маслом смазанные, блестят. Спина обнаженная и крепкая.

Нить алая снова завьется и в сердце мое с иглой войдет. Беда-а-а…

– Ты и правда ведьма или это все выдумки? – скажет из-за плеча и глазами черными сверкнет. Тревожно так на душе станет от его взгляда.

– Что могу – делаю, – сипло брошу, а сама в одеяло закутаюсь, чтобы тело мое открытое не увидел. Хватит того, что без памяти лежала и не ведала, что творил тут. Как представлю, что прикасался руками теплыми, ладонями крупными, меня в дрожь бросит и качать начнет. Ведьмой назвал, и в глазах, вижу, страх плещется. Не полюбит ведь никогда. Пойду я по ледяному краю, сорвусь в пропасть – никто не спасет.

Тошнота растечется жаром по горлу. Закашляюсь и согнусь пополам, пытаясь бурю в душе унять. Предупреждали меня духи не ввязываться. Да я же глупая и непутевая. Без бабушки пропаду ведь. Но что теперь делать-то?

Гость поспешит и присядет рядом. Не почувствует вязи, что опутала нас. Не видит ее. Повезло ему.

– Держи. Воды попей, – к губам чашку приложит и придержит осторожно. И дальше говорит. Голос теплый такой, от его дребезжания глаза закрыть хочется. Будто не говорит, а по щеке гладит: – Я не врач, лечить не умею. Давай скорую вызовем? Есть у вас тут откуда звонить? Мой мобильный в машине остался. Я за день даже со двора выйти не смог. Замело. Ну и глушь! Адела, как ты тут одна живешь?

– Не приедет никто. Весны ждать надобно, – отвечу и пригублю нагретой воды. Осторожно несколько глотков сделаю, а потом всю чашку выпью. Не напиться мне. Не совладать с собой. Теперь не воды хотеться будет, а…

Сглотну и взгляну исподлобья на Семена. Ресницы пышные, губы тонкие, да бусы зубов белых. Улыбнется робко, а мне кинжал в сердце вонзится. Дырка за дыркой появляется. И ниточка красная – все штопает и штопает, дышать не дает. Зачем ты приехал на мою беду, черноокий?

И язык не повернется сказать, чтобы уходил. В плену у зимы-злодейки мы теперь.

– Да неужели нет выезда? Что-то слабо мне верится. Давай, – потянется за чашкой. – И как теперь быть?

– Знал куда ехал. Что с меня спрашиваешь? – рассержусь и оттолкну его руку. – Спасибо, что в сугробе не оставил.

На себя разозлюсь, не на него. Он лишь улыбнется в ответ. Понятливый.

– Ты всегда такая дикая или только, когда болеешь?

Засмеется мягко. Ему смешно, а мне на стену полезть захочется. Только бы не увязалась ниточка, только бы успеть оторвать. А она запульсирует, засветится. Между нами паутину сплетет. И я, непутевая мошка, уже попалась.

Грома милого вспомню и слезы не удержу. Чашку сдавлю ладонями и протяну гостю. Зря. Семен потянется неловко и прикоснется к пальцам, не заметив. А мне током ударит, будто к оголенным проводам прикоснулась. Вязь колыхнется и багрянцем разольется на моей груди. Руками прикрою, да знаю, что только я вижу.

Что я сделала не так? За что мне это испытание?

 Сердце кровью обольется. Уходи, гость нежданный. Горе мне принес в дом. Была я одна да свободна, а теперь одинока, в клетке, и разорвана. Лоскуты от души остались. И треплет их не ветром, а дыханием его теплым. Что по щеке скользнет, когда склонится чашку на тумбу ставить.

– Уходи… – прошепчу, а сама под одеяло спрячусь. Не уймется боль, не сошьется сердце. Только дальше затрещит по швам и новые стежки проявляются от его прикосновения. Колючего, хоть и невесомого. Алым цветом, лепестками кровавыми на плечо лягут, в меня врастают. Как семена невиданных цветов. Даже из-под одеяла, во мраке, вижу, как пионы и розы из бутонов роскошными цветами выходят. Бежать надо от незваного.

– Я бы ушел. Но куда? – скажет и погладит плечо сквозь одеяло. – Ты голодная. Давай я тебе что-нибудь принесу? Я нашел в морозилке мясо и овощи в погребе. Пришлось похозяничать. Запаслась ты не дурно, – услышу испод одеяла улыбку в его голосе. Пусть берет что хочет, только меня не трогает.