Игра без правил

ГЛАВА 7

Увидеть Рафаеля. Поговорить с ним. Теперь только эта мысль имела для нее значение. Все можно исправить. Так думала Амадина когда металась по своим покоям.

Никто не знает как она провела эту ночь. Никто. Полночи женщина прорыдала и заснула лишь под утро. И вот теперь, когда там, за окном ярко и радостно сияло солнце, она все больше и больше тонула в этом колодце из неизвестности и обмана. Поговорить, надо поговорить с мужем. Он развеет все эти сомнения, облегчит своими нежными словами ее боль. Рафаель, такой родной, любимый и любящий… В душе Амадины ни мига не просуществовала мысль о том, что все сказанное ей было правдой.

Как же наивна доброта. И как же она ранима… И именно поэтому в кабинете столичного архивариуса, у которого все стороны этой истории через день сидели, сердце девушке просто замерло, а она сама на какое-то время забыла как надо дышать.

В открытую дверь комнаты вошел Рафаель. Но это не был тот Рафаель, тот которого она знала. Нет, посторонний, чужой мужчина. Очень похожий на ее супруга. Но не он. Холодный, с колючими глазами, сурово поджатыми губами. И на нее он смотрел без толики тепла и уважения. Не было радости в его взгляде. Только холод и отвращение. Этот человек презирал всех и вся.

Был еще один нюанс, который задел Амадину за живое. Там, в коридоре, за спиной входившего Рафаеля, мелькнул женский силуэт. И сердце княгини дрогнуло. Как? Не может быть… Но всем своим поведением, всеми словами которые говорил ее супруг, он подтверждал только одно – все правда. И ей нет места в его жизни. Ее дети ему не нужны.

Там, где-то, в нескольких шагах от нее раздавался тихий голос деверя и громко звенел полный негодования голос свекра, а она смотрела в пол и не могла понять зачем ей быть здесь. Единый, сколько унижения, сколько позора. А ей ведь еще растить детей. Нет, в свет выходить она не будет. Это решено. Почему так щипет глаза… Слезы? Она все это время плачет? Кому какое дело, что в 23 весны ее жизнь превратилась в труху. Кому какое дело, что об ее любовь вытерли ноги и переступили через ее чувства. О, Пресветлый как же больно… Как больно и душно.

Как сомнамбула Амадина встала со своего стула и пошла к двери. Здесь ей делать было уже нечего. Каждый шаг давался ей таким трудом, что не было слов как это передать. С каждым шагом она уходила от того, кто пять с половиной лет был смыслом каждого ее дня, ее дыханием. Каждый шаг вырывал из ее сердца куски и ложился гранитными плитами на ее душу. И та не выдержала. Княгиня потеряла сознание в тот момент, когда ее рука коснулась двери.

Амадина осела так неожиданно, что првые пару мгновений никто и непонял, что случилось. Она не увидела страха в глазах Симона и переживания Беранар, того презрения, которое откровенно продемонстрировал Рафаель. И слава Единому, не была свидетелем того, как гневный свекр запретил ее супругу подходить ближе, чем на стой локтей к супруге и детям.

Рафаель был страшен, но еще больше были страшны слова, которые срывались с его уст. Столько ненависти в них было, столько злобы. Старый князь все больше и больше понимал, что сын потерян. Оправданий не было, да и быть не могло. И даже если и имел место приворот, то такие последствия он мог иметь лишь в одном случае – если ложился на благодатную почву, если в душе человека (мужчина ли женщина, это ведь не так важно) жили сомнения и не было истинной любви к своей паре. Потому и отказал Бернар сыну в доме, оставил без крыши и наследства. Зарабатывал Рафаель неплохо, вот пусть и живет на плоды своих трудов. Выплывет – хорошо, не получится – топить и добивать не станет. Своя кровь все же. Царапнуло все же и то, что сын притащил за собой еще и эту мерзавку де Нарма. И ведь не побоялся. А теперь на всех углах люди станут обсуждать подробности. Уши им воском не зальешь, рты не зашьешь.

Главным теперь стала забота о внуках. То как близко к сердцу приняла невестка измену супруга, было и приятным, и горестным. Радовало сердце, что эта девочка не была лицемерна, но и уберечь ее от того потока грязи, в который ее обязательно попытаются окунуть, стало необходимостью.

Суматоха, с которой встретили карету в поместье, была окончена первым же окриком Симона. Прислуга замерла. Юноша никогда не повышал голоса, и уж если такое случилось, значит произошло что-то, выходящее за рамки нормального течения событий. Люди внимательно слушали распоряжения младшего сына и сразу же уходили исполнять. Осознание наступивших тяжелых времен было угнетающим. Амадину из кареты Симон вынес сам. И в покои относил сам. Да вот только в сознание княгиня не пришла ни через один пятидесятник, ни через другой.

Ночь накрыла своим пологом все окрестности столицы. Так заложено богами. Изо дня в день, весна за весной. Ночью все спят. Понимала это и Зара, но увы сон не шел. Как только она закрывала глаза, в памяти всплывали картины этого странного и заполошного дня. Встревоженный князь, бледная княгиня с закрытыми глазами и бескровными губами. И Симон, как никогда строгий и серьезный. Ее мальчик вырос. Как он распоряжался. Умело, расторопно, голосом, которому трудно было перечить. А вот старый хозяин сдал, только прошел к дивану, сел и молчал.

Кухарка тяжело вздохнула. Нет, эта ночь явно пройдет для нее без сна. Лежать смысла нет. Что ж, дело всегда найдется. Такая у нее доля. Кухня всегда полна забот. А там глядишь и покемарит за столом, порой и большего то ей не надо бывает. Потому Зара встала, по новой оделась и побрела на кухню.

Первое, что не понравилось женщине было открытой кухонной дверью. Уж ее то она запирала основательно. Нет, замка не было, но прикрывать ее Зара не забывала. А ну кошка забежит, а там опара в мисе или мясо в маринаде доходит. Не к добру, ой не к добру. Но внутри никого не было, как не было и одного из стульев у кухонного стола у стены. Чудеса. А еще на углу стола стояла открытой небольшая кринка мыльного корня. Зара держала ее про запас, потому что кухонные полотенца, которыми накрывала хлеба и пироги, стирала сама. А еще нож и моток пеньковой наикрепчайшей веревки.