Ихтис

Font size: - +

11. Ложь

Стоило Степану переступить порог, как ходики в глубине дома отчетливо пробили третий час. Нечистое время, лживое. Сквозь плохо прикрытые ставни сочился лунный свет, полосами расчерчивая комнату. Кольца теней душили пустое изголовье кровати: Ульяна ушла за дочерью еще затемно, да так и не вернулась.

Степан остановился посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Хотя в доме было натоплено, колотило ознобом. В висках пульсировала боль, зародившаяся после ритуала – не то отголосок Слова, не то эхо давнего недуга, мучавшего Степана с малолетства. Может, оттого и Акулина такой уродилась? Может, оттого и не дается Слово ему, Степану?

Он скрипнул зубами, покачнулся, задев макушкой лампочку на длинном шнуре. Загудела потревоженная муха, села на мокрую шею Степана, и он согнал ее ладонью. Есть люди, как мухи – бесполезные, бестолково прожигающие жизнь. Все городские такие, и новый просящий не исключение. А ведь он с первого взгляда не понравился Степану. Акулина и вовсе гниль от него почуяла. Зато старцу ко двору пришелся, ну да свояк свояка издалека видит.

Степан оглянулся и вздрогнул: показалось, метнулась за спиной юркая тень, обдала морозным дыханием.

– Не боюсь, – глухо сказал он. – Ни ужасов в ночи, ни стрелы, летящей днем. Ни тебя, Захарка-душегуб. Ни даже…

Слово не родилось, скатилось вязкой слюной в бороду. Подумалось: «Вот оно! Сейчас!»

Мышцы лица напряглись, под косовороткой заколола стужа. Степан отступил к столу, уперся левой ладонью о крашеные доски, а правой попытался схватить графин с водой, но промахнулся. Пальцы стали чужими, несгибаемыми и дрожали на весу, будто наигрывали на домре. Он ждал, тяжело дыша и глядя, как по стеклянным граням ползут лунные блики. Тени перешептывались, шныряли по углам, часы отсчитывали секунды, а приступа не было.

Кажется, пронесло.

Степан глубоко вздохнул, подхватил графин и приложился к горлышку. Вода потекла в иссохшее горло, пролилась на бороду и грудь. Вернув графин на стол, Степан утерся рукавом. Пальцы еще подрагивали, в подушечках покалывало – не сильно, но неприятно. Пустяки для деревенщины, но фатально для хирурга.

Взгляд сам собой упал на дальний угол. Луна высветила замки на крышке сундука, отчего показалось, что тот подмигнул серебряным глазом: помнишь? Здесь похоронены мечты, которым не суждено сбыться.

Иногда, оставшись наедине с собой, Степан открывал сундук, словно саркофаг, где вместе с бумажной пылью витали призраки прошлого. Они прятались в конспектах, исписанных мелким и аккуратным почерком, в учебниках по анатомии, в фармацевтических справочниках, в дипломе, кроваво-красном, выстраданном бессонными ночами и бесконечными часами практик, в трудовой книжке, где последней записью стояла: «Уволен по собственному желанию», хотя, конечно, желания никакого не было, а была только досадная необходимость. Степан Иванович Черных, подающий надежды хирург, исчез, едва добравшись до возраста Христа, а вместо него в Доброгостове появился Черный Игумен.

Бог дал, Бог и забрал.

Степан исподлобья глянул на часы: стрелки перевалили за половину четвертого, а жены с дочерью все не было. Не было их и в доме старца – кому об этом знать, как не ему? Степан хищно оскалился, вспоминая давешний разговор с Захарием. С виду старец благочестивый, а изнутри гнилой и лживый. Избавить от такого мир – как вырезать злокачественную опухоль, ведь сказано в пятом псалме: «Ты погубишь говорящих ложь». Степан хорошо знал, как убирать метастазы, вот только Слово… Слово не давало покоя, горело и жгло, как маленькое солнце, возле которого только и возможна жизнь. Великая несправедливость этого мира: награждать недостойных и обделять талантливых.

– Крест это твой, Степанушка, – елейно говорил старец. – Господь наказал за дедовские грехи.

Степан отмалчивался. Зная о дурной славе деда, всуе его не поминал, а уж Господа и подавно – не верил Степан в бога, поэтому дар Захария был еще чудеснее, а собственная тьма еще страшнее.

По лестнице дробно простучали шаги. Скрипнула, поворачиваясь на петлях, тяжелая дверь. Степан повернулся и сощурился, оглядывая тени, застывшие на пороге.

– Ну, входите, гулящие, – пробасил Черный Игумен. – Чего встали?

Маленькая тень дрогнула, отлепилась от двери и превратилась в растрепанную Акулину. Вторая, высокая, нерешительно мялась в дверях.

– Почему не заперто, Степушка? – пролепетала голосом Ульяны. – Да и темно как… ух, напугал!

– Тебе надобно не мужа бояться, а тех, кто ночью по дворам бродит да нечистые помыслы имеет, – ответил Степан и протянул ладонь. – Поди сюда, Акулька. Сюды, кому говорят!

Девочка глянула из темноты глазами-плошками, мотнула головой и прыснула в свой закуток, только цветастая шторка за спиной взметнулась, и Акулина завозилась там, запыхтела, устраиваясь на постели, как в гнезде. Степан слушал, глядел на жену исподлобья, пригнув лобастую голову, в груди колотилось тревожно и глухо.

– Где были, спрашиваю? – процедил он и раздул ноздри. Пахло от жены сыростью, ночной прохладой, и еще чем-то возбуждающим, терпким, как от раненой птицы.

– К Захарию ходила, – едва слышно ответила Ульяна. – Дочь забирала, коли ты не сподобился.

Степан хлопнул ладонью по столу. Дерево загудело, в кожу вошла колкая бахрома облупившейся краски, и Степан поморщился, вытер саднящую ладонь о штаны.

– Не пустил меня Захарка, – с ненавистью сказал он. – С просящим ушел. А ослушаться я не могу, Словом связан.

Ульяна дрожала, теребила ткань сарафана, не решаясь выйти из спасительной тени.

– Знаю, – прошептала она. – Вот поэтому, Степушка, я…



Елена Ершова

Edited: 30.07.2017

Add to Library


Complain




Books language: