Рождение тёмного

19 глава Пустота

Когда за окном робко забрезжил рассвет, я наконец смогла подняться. Пять утра — вторые сутки без сна.

Прошла в ванную, остановилась у раковины и вгляделась в зеркало. Вид был… удручающий. Я напоминала медведя, которого разбудили посреди спячки: волосы спутаны, кое‑где сбились в колтуны; глаза опухли от слёз, под ними — тёмные синяки; на губе — внушительная ссадина, уже подсохшая, но всё ещё болезненная.

В памяти вновь всплыл Гден.

— Пиявка мерзкая, — вырвалось у меня вслух.

Машинально прикоснулась к губе. Боль пронзила кожу, а затем начала пульсировать, отдаваясь тупой болью в висках.

Попыталась снять майку — и едва не вскрикнула. Развернулась спиной к зеркалу. Картина оказалась ещё хуже: вся спина — от лопаток до поясницы — покрылась багровыми кровоподтёками. Белая майка пропиталась следами побоев.

«И как меня ещё в той австрийской обители не прикончили эти кровопийцы?» — мелькнула горькая мысль.

Кое‑как стянула одежду и встала под душ. Сначала вода обжигала раны, но постепенно боль притупилась, стала фоном.

Странно, но я уже ничему не удивлялась. Всё произошедшее за последние сутки словно стало моей новой реальностью — пугающей, но привычной. Мысли путались, не желая складываться в цельную картину.

Да, выгляжу я сейчас отвратительно. Худая, бледная, покрытая синяками и кровоподтёками с головы до ног. Глаза опухли, под ними — чёрные круги.

Показывать такое лицо маме точно нельзя. Да и кому‑либо ещё. Но позвонить необходимо — убедиться, что с родными всё в порядке.

Вышла из душа, завернулась в полотенце и направилась на кухню. Холодильник был пуст, и от этого на душе стало ещё тоскливее.

Мысли унесли меня на три недели назад — к тому вечеру, когда Влас сидел на моей кровати и спокойно рассказывал о своей жизни. Казалось, это было совсем недавно, а теперь чудилось, будто прошла целая вечность. Всё изменилось. Ничего нельзя вернуть.

«Как ты там, родной? Что с тобой делают?» — вопросы без ответов. Слезы вновь навернулись на глаза. Я опустилась на пол, прислонившись к стене.

— Что же я наделала? Я убила его…

Полчаса я сидела в оцепенении, прежде чем заставила себя взять старый телефон — тот, которым не пользовалась лет пять. Все мои вещи остались в Австрии. Хорошо хоть компьютер стоял на столе.

«О господи, компьютер… Кто его вернул? Последний раз я видела его в своей австрийской комнате», — ещё одна загадка.

Набравшись сил, позвонила родителям.

— Алло, мам?

— Девочка моя, как ты? Мы так скучали! Куда ты пропала?

Услышав их голоса, я почувствовала облегчение. Они живы, всё в порядке. Притворившись бодрой, проговорила с мамой минут двадцать, а потом, положив трубку, снова разрыдалась, сидя на холодном полу.

Как жить дальше? Все погибли из‑за меня — человека.

Гелу, Штефан, Константин, Барбатос, Роман, Варгас… Пусть кто‑то из них и оказался предателем, но он не раскрыл главного.

Аппетита не было. Тело ломило так, что хотелось окунуться в ледяную воду, лишь бы унять боль. Я лежала на кровати, размышляя:

«Значит, у вампиров есть кольца, в которых заключена их сила. Где они их хранят? В тайниках? В сейфах? Или носят с собой? Почему Влас отдал самое дорогое мне? И почему я не смогла сохранить это? Единственным оправданием было - я отдала кольцо ради его жизни. Ради надежды, что он останется жив. Я отказывалась верить, что Драгомир убьёт его. Но зачем он забрал его?

Вопросы кружились в голове, но ответов не было. Постепенно веки налились тяжестью, и я погрузилась в сон — единственный способ перестать терзать себя вопросами на которые я не могла ответить сама.

Проснулась в темноте. Сколько времени? Сколько я проспала?

С трудом поднялась — раны болели сильнее, чем накануне. Подошла к компьютеру и включила его. Будильника у меня никогда не было — я терпеть не могла тиканье часов.

Экран засветился. На часах — три ночи. Пятница, 26 октября. Я проспала весь день и половину ночи. И снова — ни одного сна. Словно всё это время я пребывала в вязкой тьме.

Нужно поесть, иначе я просто упаду от голода. Набрала номер небольшой забегаловки — «чифаньки», как мы, русские в Китае, называем такие места (от chi fan — «есть»). Через полчаса принесли заказ: воду, картошку с мясом и салат.

Но поесть не получилось. Проглотив пару ложек салата, я бросилась в туалет.

Отказавшись от еды, бесцельно бродила по квартире. Состояние было на грани истерики, но слёз уже не было. Только отчаяние, безысходность и волна страха, сменяющаяся паникой и ужасом. Я была одна. Никого не хотела видеть, ни с кем говорить.

Жить не хотелось.

Так прошли сутки, затем недели. Я ела раз‑два в день — механически, чтобы не умереть. Подруги знали, что я вернулась, но я не открывала дверь, не отвечала на звонки.

Мне ничего не снилось. Совсем.

Я блуждала в темноте, ощупывая каждый предмет на пути, но Власа не было, никого не было. Моя жизнь превратилась в ад, и я заперла себя в нём добровольно. Нужно было пережить это самой — если, конечно, это вообще возможно.

Родителям я говорила, что в командировке — график ненормированный. Звонила раз в неделю, сводя общение к минимуму.

Через четыре недели я включила компьютер. Просто включила. На экране — фото: я, Ева и Карина на Хайнане. Счастливые лица. Ева держит коктейль, Карина корчит ей рожицу, а я улыбаюсь.

Слезы снова полились. Этого больше не будет. Та девочка, которой я была, осталась в Австрии — раздавленная, уничтоженная в неизвестном замке. Пальцы коснулись клавиатуры, но написать я ничего не смогла. Опустошение и переполненность одновременно. Эмоции и пустота — когда ты ничего не можешь сделать.

Спустя два месяца я решила выйти из дома. Ещё немного — и я бы сошла с ума в этих стенах, пожирающих меня изнутри.

Открыв дверь, замерла. На пороге лежала гора писем — они уже не помещались в наддверный ящик.

Я собрала их и перенесла в комнату. Быстро перебрала — и нашла один неподписанный конверт. Белый, ничем не примечательный.