Рождение тёмного

7 глава Иной мир

— Там, где я живу, есть свои законы и порядки, которым нужно подчиняться.

— Всем? — уточняю я.

— Всем. И поверь, я не исключение. Мне было восемнадцать, когда я узнал об этих законах. Но история началась задолго до моего рождения — с моего отца. Его звали Демир, его имя выгравировано на кольце. Он родился в 1785 году в Болгарии.

«Так вот чьё кольцо у меня на шее», — наконец осознаю я.

— Он окончил школу, поступил в университет на отделение русского языка. После выпуска остался там преподавать. Был женат, но детей в браке не появилось, да и сам брак оказался недолгим.

— Как это не было? А ты? — невольно вырывается у меня.

— В первом браке не было, — с улыбкой отвечает Влас. — Торопыга.

— Извини, постараюсь не перебивать, — смущённо опускаю я глаза.

— В 1818 году, обычным майским днём, Демир возвращался домой после работы. Было тепло, и он решил прогуляться по набережной. Шёл не спеша, наслаждался морским воздухом, прислушивался к крикам чаек. Так увлёкся, что не заметил, как стемнело.

Набережная быстро опустела, но отец не торопился — продолжил прогулку. До дома оставалось совсем немного. Он сошёл с набережной и начал подниматься по мосту.

Небо затянуло тучами, застучали первые капли дождя — и Демир заспешил. Ветер усиливался, вскоре его уже едва не отрывало от земли. Вцепившись в перила, он с трудом передвигался, когда сзади кто‑то внезапно ударил его по голове.

***

Демир

Демир очнулся в необъятной художественной мастерской. Помещение поражало величием: белоснежные своды устремлялись в поднебесье, а сквозь высокие оконные проёмы пробивались косые лучи солнца, вычерчивая на полированном паркете причудливые световые узоры, подобные волшебным письменам. Воздух был густо напоён терпким духом масляных красок и льняного масла, отчего каждый вдох наполнял грудь тяжёлым, но приятным ароматом творчества.

В левом углу, словно стражи художественного царства, возвышались два массивных мольберта из резного дуба, ножки их изгибались, будто корни древнего дерева. Вокруг царил вдохновенный беспорядок: картины в золочёных рамах и без оных теснились по всему периметру — иные небрежно прислонены к стенам, другие гордо восседали на резных подставках, словно знатные гости на торжестве. Каждая работа будто взывала к зрителю: сочные мазки, глубокие тени, дерзкие контрасты цветов сплетались в пёстрое полотно, где застыли страсти, мечты и страхи неведомых мастеров.

В правом дальнем углу, подобно трону в царстве красок, располагался внушительный рабочий стол из тёмного дуба. На его просторной поверхности творился живописный хаос: тюбики с масляными красками теснились друг к другу, их разноцветные носики выглядывали из‑под смятых бумажных обрывков, будто любопытные зверьки; стеклянные банки, плотно набитые кистями всевозможных размеров, стояли в строгом порядке; тряпицы, насквозь пропитанные красками, лоснились в солнечном свете, переливаясь всеми цветами радуги. По углам стола притаились засохшие капли краски, превратившиеся в миниатюрные разноцветные холмики, словно застывшие капли дождя на лесной поляне.

Демир с великим трудом приподнялся на локтях, силясь осмыслить происходящее. Дикая боль пронзила тело от макушки до поясницы — казалось, каждая косточка вот‑вот рассыплется на мелкие осколки. Ощущение было такое, будто его переломали вдоль и поперёк, но при внимательном осмотре не обнаружилось ни ушибов, ни ссадин. Лишь странный бугорок на затылке напоминал о недавнем ударе — плотная шишка пульсировала тупой болью, словно живой нарост.

Он медленно поднялся с ложа и направился к полотну, что покоилось в дальнем углу. Картина притягивала взор гипнотической силой: на ней маслом была изображена дева, погружённая в тёмную, как ночь, воду. Её тонкие руки были скручены за спиной грубой верёвкой, а над головой сиял призрачный нимб — бледно‑золотистый, почти растворяющийся в сумраке, будто угасающая звезда.

Демир пригляделся внимательнее и приметил на заднем плане мрачную гору, из‑за которой выглядывала жуткая фигура с рогами. Возможно, то был сам дьявол, но какая разница? Нежить остаётся нежитью, вне зависимости от имени.

Полотно было выдержано в холодных синих тонах — от глубокого индиго до бледного лазурита. Оно навевало необъяснимую тревогу, словно из самой картины сочилась тьма, пропитывая воздух тяжёлым предчувствием, от коего сердце сжималось в груди. Тени на поверхности холста казались живыми — они шевелились, меняли очертания, создавая иллюзию медленного движения. На мгновение Демиру почудилось, будто дева под водой приоткрыла глаза…

— Это одна из моих лучших работ, — раздался низкий, бархатный голос позади.

Демир вздрогнул всем телом и резко обернулся к говорящему. Перед ним стоял мужчина лет сорока пяти. На нём был длинный льняной балахон цвета выгоревшей охры, рукава закатаны до локтей, обнажая сильные, жилистые предплечья с выступающими венами, подобными корням могучего дуба. Мужчина был выше среднего роста, кожа его имела насыщенный бронзовый оттенок, будто он годами впитывал южное солнце, и ныне оно навсегда осталось в его чертах.

Чёрные, как смоль, волосы свободно ниспадали на плечи, придавая облику диковатую, почти первобытную красоту, словно он был духом древних лесов. Карие глаза смотрели пронзительно, а брови домиком усиливали впечатление жёсткости, делая взор поистине хищным — словно у зверя, выслеживающего добычу. Но мимика мужа была поразительно изменчивой: в один миг лицо его казалось злобным и угрожающим, в другой — почти добрым и располагающим, будто внутри него боролись две противоположные сущности, две души, два начала.

— Кто вы? Где я нахожусь? — вопросил Демир, стараясь, дабы голос его звучал твёрдо, как сталь.

— Меня зовут Валко, — мужчина слегка склонил голову в демонстративном жесте учтивости, но в том движении читалась скрытая сила и властность, подобная грозовой туче перед бурей. — Эта мастерская принадлежит мне. Мы находимся в Софии.