Исчезнувшие

Размер шрифта: - +

Часть 20

— Вань, это ты? Ты где? Я Надя! Надя Рыбальченко… то есть, Жемаева, из группы Гордеева.

Надя обошла дом. Глазам предстало жуткое зрелище: Иван пилил вишнёвые деревья, три уже лежали на снегу, белея свежими спилами, а Иван примеривался к четвёртому.

— А, старая знакомая… Молодая, то есть, — Иван улыбнулся, показав белые крепкие зубы. — Не переживай. У них вишен много, целый сад. А на вишнёвой щепе мяско знаешь какое вкусное? Поехали, угощу. Заодно и довезти поможешь. Метёт, понимаешь, в глаза лепит, сани тяжёлые… Сзади подержишь, вдвоём за час довезём. Или ты с дружками своими? Тогда прощевай, мне сегодня гости не нужны, работы много. И погода эта чёртова, метель эта… К теплу, однако. Оттепель будет.

Иван прошёлся топориком по стволу, обрубая ветки. Вытер потный лоб, улыбнулся извинительно. Наде стало стыдно: им с Маритой нелегко приходится, за охрану лагеря им только летом заплатят, да за окно разбитое удержат. Вот они и выживают, как могут. А у дачников денег куры не клюют, дом металлочерепицей крыт, окошки с резными ставнями. Им печку топить не надо, в тепле живут, в московской квартире, а на дачу летом отдыхать приезжают.

— Дай попробовать, — Надя отобрала у Ивана топор, махнула — и топор улетел в снег. Иван шагнул в сугроб, вытащил топор, протянул Наде:

— Давай, покажу. Топор вот так держи. Крепче. А теперь руби, размахнись посильнее!

Ветки оказались крепкими, узластыми, и Надя быстро устала, не продержавшись и пяти минут. В глазах темнело, и было муторно. Иван забрал у неё топор, который замелькал в его руке как пёрышко.

— Мастер! — восхитилась Надя. И вздохнула. Ей было жалко вишен. Весной хозяева приедут, а вместо сада — пенёчки торчат. Плакать, наверное, будут. Надя бы точно заплакала.

От Ивана не укрылся её вздох

— Не переживай ты так. Я у них три дерева срубил, три оставил. И поросль, смотри, сколько её здесь,  весной вырастет. Вишенье — оно быстро растёт. А деревья эти старые, простояли бы года два и сами упали. Не переживай, — утешал Иван.

Надо же, утешает… Знает, что я его осуждаю, и утешает, и извиняется. А на что им с Маритой жить? Ни дома, ни семьи, детдомовские оба. Как ни придёшь — оба работают, спины не разгибают, никто ведь за них не сделает. Растут как два деревца-самосевки, от людей на отшибе. Никто не пожалеет, не поможет, не подскажет.

Надя собрала со снега ветки, связала брошенной  Иваном бечёвкой. Вдвоём они отнесли поленья к санкам.

— Я повезу, а ты сзади иди,  посматривай, если что свалится.

Ему нравилась эта рыженькая Надя, которая налетела на него коршуном за чужие вишни, а теперь вот помогает… Загадочная женская душа. Топор у неё в сугроб улетел, в руках не удержала. И бледная вся, и дышит тяжело. Помощница из неё никакая. Иван просто хотел пригласить её в гости, напоить чаем. Негоже такой ладненькой да приглядненькой одной кататься. Места здесь глухие, дачи стоят заколоченные. Посидят с Маритой, чайком побалуются, потом он проводит её до станции. Он же не зверь какой… А хозяину этой дачи вишни больше не нужны, и ничего уже не нужно, лежит себе в новом лагерном корпусе, в стылой от мороза спальне с заиндевелыми стёклами широких окон, и ждёт… вишнёвого дымка. Иван усмехнулся.

И тут Надя тихо всхлипнула и повалилась в снег. Иван подхватил её, чертыхнулся — мешали лыжи, и он их с неё снял. Уложил на санки, расстегнул штормовку, приложил ухо к груди и выдохнул наконец воздух, который никак не выдыхался: живая! Дул ей в лицо, сдёрнул лыжную шапочку и тёр ладонями уши, хлопал по щекам. Щёки были бледными, лицо — странно белое и странно красивое, напоминало сказку о мёртвой царевне и семи богатырях. Только это не сказка, это жизнь. Иван гладил Надю по рыжим волосам, по безжизненному лицу, говорил ласковые слова, но Надя не отзывалась, и дышать стала реже. И Иван не выдержал, завыл по-звериному, как тогда, с Лерой, когда она попросила подержать её за руку…

                                *   *   *

Оглянувшись в очередной раз и не увидев Надю, Васька не стал возвращаться, упрямо шёл за Ирочкой. Точнее, заставлял себя идти. Надя сегодня не в настроении, и на привале молчала, и идёт позади всех… Ждёт, что он за ней вернётся, а он не будет возвращаться. Зачем? Чтобы услышать, что он как собака и бегает восьмёрками? Да ни за что!

Васька развернулся прыжком и рысью побежал обратно. Медленная красивая метель сменилась ледяным порывистым ветром, глаза секло колючей снежной крупкой, Васька всё время жмурился и проскочил ведущую к дачам тропку, на которую свернула Надя.

Потом сообразил, что бежит уже довольно долго, а Надю он видел минут пять назад. Пока соображал, пока возвращался, прошло минут двадцать. Вот крапива эта Надька! Ни на кого посмотреть нельзя, и разговаривать ни с кем нельзя, сразу обижается. Он тоже хорош, весь поход с этой Ирочкой пролялякал… Васька мысленно попросил у Нади прощения и пообещал в Надином присутствии не общаться ни с кем из женского пола. А без неё можно. В смысле, общаться.

Но какова! Другая бы высказала всё в лицо, а эта взяла и слиняла, общайся с Ирочкой, никто не мешает. Эта самая Ирочка ему уже изрядно надоела, с ней Васька чувствовал себя никем, а с Надей — человеком себя чувствовал. Ирочка смотрела покровительственно, Надя смотрела с интересом, с Ирочкой они полдня проговорили о современном кино (а Ваське хотелось о театре, но Ирочка умело переводила разговор на «синема»), а с Надей они говорили о чём угодно, обо всём, и им было интересно. А ещё она смотрела на него так, что внутри у Васьки становилось щекотно. А ещё она никогда не называла его Васькой-гитлером. И усы не просила сбрить, хотя Наде они не нравились, Васька знал.



Ирина Верехтина

Отредактировано: 28.06.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться