Искажение касательных

Глава 8 Владмир

Владмир. 

Знал ли я о том, что оборотень? Да. Верил ли в то, что этого можно как-то избежать? Нет. Родители, усыновившие меня в возрасте трех лет, были знакомы с миром оборотничества и  с первого дня готовили к посвящению. Они обучали меня манерам и, как им казалось, истинным качеством благородного человека, но в периоды неконтролируемой агрессии закрывали в подвале, давая возможность зверю вырваться наружу и вдоволь порезвиться. Возможно, именно по этой причине я и был таким вот засранцем с самого детства: не плакал по потерянным игрушкам, старался не заводить друзей, прекрасно понимая, что рано или поздно мне придется покинуть их и слыл самостоятельным ребенком. И какое-то время мне действительно удавалось жить самостоятельной жизнью без лишних связей и прочих человеческих особенностей, пока в один из дней не столкнулся с ней, мелкой плаксой Лин-Лин, ставшей для меня самым настоящим наваждением, имя которому я узнал уже ближе к совершеннолетию и полноценному обращению в оборотня.

Запечатление с первого, мать вашу, взгляда.

Вот и что, спрашивается, в ней увидел внутренний волк? Глупая малявка, ревущая над оторванной головой куклы и прочими детскими глупостями. Казалось, что все, что она умела, так это плакать по любому дурацкому поводу, вызывая раздражение. Сперва ее заплаканные глазенки и покусанные от жалости губы. Затем, в период, когда внутренний волк раз за разом стремился вырваться наружу, стал замечать, что передо мной больше не та бесформенная малолетка, засыпающая под хрипловатый голос выдуманных мною сказок. Я и сам не помню, когда именно началась моя жизнь в роли ее няньки. Первое, что всплывает в воспоминаниях это ее вечно работающие родители, предпочитающие давать ребенку как можно больше денег, но при этом забыв проявлять хоть какие-то эмоции в ее сторону. Не скажу, что сам вырос в любящей семье, но это хотя бы было обусловлено моей волчьей натурой и желанием вырастить из приемного детеныша в дельного оборотня, которого не загрызут, стоит ему сделать шаг в звериный мир. Но что сделала она? Где именно успел провиниться этот ребенок, который не мог уснуть, пока в кровати не будет всех живущих в ее владениях игрушек? Видите ли, малышка боялась, что кто-то из них обидится и уйдет от нее. Ага, плюшевая игрушка. Впрочем, о чем это я, Алина не давала выбросить даже изрядно потрепанные игрушки, искренне веря, что у них тоже есть сердце, просто они его скрывают под плотным слоем ваты. Ну не глупая, а?

Были моменты, когда я не выдерживал и говорил ей об этом, выплескивая тем самым собственные болячки на чужие плечи. Она же, захлебываясь слезами, просила говорить потише, иначе плюшевые зайцы и медведи обидятся и больше не захотят жить с той, чей друг говорит столь ужасные вещи. Вот так вот мы и жили: Алина отдавала мне закупоренные одиночеством эмоции, а я, в силу своей природной черствости, показывал истинное уродство мира. Но, вместе со всем этим, не давал никому другому обижать изнеженное сердце девочки. Одно дело я – Владмир, прекрасно понимающий, когда лучше всего заткнуться и как извиниться, если вдруг перегнул палку, а другое – глупые мальчишки с класса, отбирающие у игрушек жизнь.

Так уж вышло, что у нас с ней особо не было друзей: у меня в силу моей волчьей натуры, а у нее… Таких как она принято называть детьми с высоким уровнем чувствительности. Алина плакала, стоило кому-то повысить на нее голос, и могла улыбаться часами одному только моему присутствию. Вот только мир жесток к подобным детям, поэтому мне ничего не оставалось, разве что научить видеть правду. Это больно, да, но иначе она бы, подобно неопытному волчонку, была съедена в диком лесу человеческого безразличия.

И это работало, поскольку ближе к выпускному классу у девчонки получалось общаться с людьми без каких-либо эмоциональных привязанностей. Она научилась строить преграды, жизненно необходимые при ее эмоциональных особенностях, в противном случае Алина бы свихнулась от переполняющих переживаний не только по отношению к себе, но и к другим людям. Все, что оставалось в этом плане неизменным – искренняя вера в человечность игрушек, которые она так и не выкинула. Как приходила в восторг от милых безделушек и продолжала пришивать потрепанным жизнью игрушкам новые глаза и безобразно сшитые лапы. Да, эта дурочка совершенно не была приспособлена к «девичьим» делам, но продолжала давать игрушкам новый виток в жизни.

Вот такая вот она, моя Лин-Лин.

Но все закончилось, стоило ей поступить в университет. Алина окончательно превратилась в страстно желанную мною девушку и внутренний зверь, будто бы почуяв неладное, все чаще стремился вырваться наружу. Я втайне от нее забрал документы из университета и ушел в резервацию к таким же незрелым оборотням, не умеющим контролировать внутреннего зверя. Стая на тот момент в городе была одна, и мне ничего не оставалось сделать, как стать ее частью, ведь волк-одиночка – худшее из возможных зрелищ. Без защиты и дельного обучения себе подобным, я бы окончательно превратился в дикого детеныша. Бегал бы по чаще леса, питался бы сырым мясом, выл на луну и совершал прочие прелести жизни. Вот только мое становление полноценным волчонком оказалось куда хуже, чем ожидалось. Первое и, пожалуй, главное условие заключилось в полном отсутствии контактов с человеческими созданиями. Все, что от нас требовалось, это полная концентрация на внутреннем звере. Любое проявление эмоций не свойственных волку – отклонение. Это наказывалось по-разному: бывало, что как и в детстве меня закрывали в подвале, а иногда отделывался простыми побоями со стороны вожака.

Но что делать, если даже волка внутри меня тянуло к Лин-Лин? К ее вечно подведенным глазам, к алым губам, к белоснежной коже рук и терпкому запаху нарциссов. Я хотел ее, и побороть на грани контролируемые эмоции не могли ни гипноз, ни чистка сознания. Тогда-то, встретившись с Кириллом, вожаком стаи, я и узнал, что подобное состояние именуется запечатлением. Что она, будучи еще совсем ребенком, заполучила огромную власть и контроль не только надо мной, но и над тем зверем, что живет внутри. Она была моим наваждение, но вместе с этим именно Алина была той, кому подчинялся волк. Кричала в ответ, стоило мне выйти из себя, кидала посуду, чтобы после, разревевшись подобно той маленькой девочке из прошлого, крепко-крепко меня обнять.