Искупление Тьмой Убийца 2

Глава XIII ШКАФ С НОЧНЫМИ КОШМАРАМИ (1)

30 ноября 2016

Мой разум воспалился. Он был отравлен, он был изрыт язвами, он болезненно стонал. Чтобы остаться в сознании я пыталась найти хоть одну здравую мысль, удержаться хоть за что-то, чтобы не рухнуть в свою черную дыру, но все бесполезно.

Особняк стонал вместе с моим сознанием. Он также продрог на ветру, как и я. Он также как и я пытался закутаться теплее – он в туманы, льющиеся белым молоком по спящим улицам Эттон-Крик, а я в черное покрывало. Я сжимала его крепко – до боли в пальцах, чтобы сосредоточиться на ней. Я сильно зажмурилась, чтобы сосредоточиться на морщинках вокруг глаз. Я лежала на боку, чтобы сосредоточиться на боли в ребрах. Сосредоточиться на физическом.

Но я все равно продолжала думать. Адская мельница в мозгу перемалывала мысли, создавая из них единую черную массу – тяжелое и вязкое болото. Я ступила в него еще там, ночью на свадьбе Селены и Хуго, и сейчас, вернувшись в особняк, вернувшись в Эттон-Крик, в этот проклятый город, я окунулась в скользкую жижу с головой. Она потекла в горло, прошлась по желудку, вызывая тошноту.

Я сжалась плотнее. Одеяло не спасало от холода. Хлопали занавески. Шум ветра, снующего по углам, был оглушающим. Он швырял в мою постель снежинки и, сложив ладошки у рта, нежно задувал за шиворот холодные струйки воздуха. Я распахнула глаза, щелкнула включателем ночной лампы, стоящей на прикроватной тумбочке и затем с колотящимся сердцем подошла к окну и захлопнула ставни.

Меня колотил озноб, бледная кожа в желтоватом свете комнаты покрылась гусиной кожей. И я чувствовала что чернота, мягко стучащаяся в окна, прокралась внутрь и проникла в меня. Будто во мне мало тьмы.

Я вернулась к кровати, взяла с краю лежащую стопкой одежду, и, надев на себя, сунула ноги в домашние тапочки и вышла из комнаты, оставив тяжелую деревянную дверь открытой. На мне были штаны, майка, теплый вязаный свитер до середины бедра и еще шерстяные носки, но я все равно мерзла. Потому что этот колючий, зловещий холод шел не снаружи, а откуда-то изнутри.

В груди тяжело билось сердце.

Держась за перила, я спустилась по лестнице, а затем вошла на кухню.

Пахло грецкими орехами, корицей и еще чем-то. В общем-то, пахло так, как всегда пахло от Ноя. Он стоял за рабочим столом лицом ко мне: спина ровная, голова опущена, а в его волосах будто на золотых струнах играл свет множества лампочек люстры. Ной был сосредоточен на яблоках: бережно счищал шкурку с плодов и опускал их в белую красивую тарелку, в которой уже покоились шесть очищенных фруктов. Почему-то от пальцев Ноя, сжимающих крупное наливное яблоко, мое сердце гулко забилось о ребра. Будто это мое пульсирующее страхом сердце он держал в руках, и именно с него снимал слой за слоем ткани.

- У меня плохой день.

Эти слова я произнесла беспомощно и с большим трудом, выжала их из горла, как выжимают из лимона остатки сока. Внутри мне казалось, что я плачу, но снаружи мои глаза оставались сухими. Но не потому, что я не хотела плакать, а потому, сил вдруг не оказалось - я была парализована. Ной поднял взгляд и воззрился на меня яркими синими глазами со спокойным пониманием, а затем медленно, будто размышляя над чем-то, отложил в одну сторону нож, а в другую - яблоко.

Я почувствовала себя немного лучше, когда он посмотрел на меня, и я поняла, что в его взгляде ничего не изменилось. И я почувствовала себя чуточку лучше, когда призналась. Почувствовала, что Ной разжал на моем сердце пальцы, что кровь возобновила движение в теле. Затем я сделала усилие, и, шагнув к столу тяжелыми шагами, будто мое тело стало весить десять тонн, опустилась на стул.

Ной так и остался стоять напротив меня, ничего не сказав. Он наблюдал за каждым моим движением, а затем, когда я села и опустила руки на колени, вновь вернулся к своему занятию. Красная шкурка витиевато соскальзывала на серую, под камень, поверхность стола, и мы с Ноем наблюдали за тем, как она падает. Затем начинается новый путь красной кожуры, и вновь заканчивается там же - на столе среди других очисток.

Я продолжала наблюдать за его проворными пальцами: за тем, как он стал нарезать яблоки мелкими квадратиками, ссыпая их в фарфоровую тарелку, расписанную синими цветами, за тем, как пальцы скользили по разделочной доске, за тем, как быстро-быстро и со стуком поднимался и опускался нож.

- Могу приготовить имбирный чай. Может, ты голодна? – внезапно спросил Ной, прекращая манипуляции с ножом. Я чувствовала, что он вопросительно смотрит на меня, но не могла отвести взгляда от его рук. Тогда я увидела, как он выпустил нож, отошел к плите и поставил на одну конфорку чайник, а на вторую - кастрюльку с супом. И мое сердце пропустило удар, когда Ной направился ко мне и, обойдя рабочий стол, присел рядом со мной на высокий табурет. Еще несколько долгих секунд молчания, а затем Ной провел по моему позвоночнику, заключенному в корявую колючую проволоку, рукой, и я перестала ссутулиться и выпрямилась. Кулаки, лежащие на коленях, разжались, когда он взял их в свои ладони. Потер друг о друга, а затем отпустил и заправил мои растрепанные черные волосы за уши.

Его пальцы были липкими от сока и пахли яблоками. Когда Ной снова положил ладони на мои щеки, чтобы что-то сказать прямо в мое лицо, кончики его пальцев будто намертво прицепились к моей коже. Он что-то пробормотал, вроде «извини, сейчас вымою руки», но я схватила его за запястья, не отпуская. Ной повернулся ко мне корпусом и опустил ладони на мои плечи, и я собралась с силами и сказала то, что разъедало мозг на протяжении нескольких долгих часов: