Истории, рассказанные в дороге

Что мы, не люди?

Эта история случилась лично с автором и рассказана как есть - с прологом и эпилогом. Эпикризом, то есть.

Пролог

Я открыла глаза и зажмурилась от брызнувшего в них солнца. Чёрт! Шторы задёрнуть забыла. Чёрт! У меня же окна на север, солнце никогда не заглядывает, какие шторы? Голова сильно гудела и слабо соображала, но я вспомнила, что возвращалась с лыжной прогулки, а кататься я предпочитаю за городом, а билет лежал в кармане штормовки. Ещё там лежало двести рублей. И всё это бесследно исчезло, после того как меня угораздило грохнуться в обледенелом тамбуре, когда поезд на подходе к станции резко затормозил. Какие-то парни помогли мне подняться, заботливо отряхнули штормовку, сунули в руки лыжи. Я помахала им рукой, они помахали в ответ.

На выходе, у турникетов, обнаружилось, что билета в кармане штормовки нет, как и денег. Объясняться с бдительными работниками железной дороги не хотелось, всё равно не поверят. И я отправилась в конец платформы, где можно было спрыгнуть вниз, как делают все безбилетники. Платформа оказалась неожиданно высокой. Внизу блестел лёд. На нём я и навернулась… Лыжи полетели в одну сторону, я в другую…

Часть 1. Головой на рельсах

Лежать было жёстко и холодно, солнце слепило глаза, а под головой вместо подушки оказался стальной узкий брус, укрепляемый на шпалах дорожного полотна и служащий для образования гладкой непрерывной поверхности для движения колёс вагонов. Рельса, то есть. Или рельс. Я крепко задумалась, не меняя положения (сегодня воскресенье, торопиться некуда, солнышко светит. Мне хорошо. Почти хорошо. Жёстко только — на рельсе этом. Или этой. Голова явно затруднялась с выбором грамматической формы, чего с ней никогда не случалось. И гудела точно рельса. Или рельс.

Встать получилось не сразу. Правую ногу пронзила острая боль. Ничего, как-нибудь доковыляю. Ковылять, правда, не близко, две автобусных остановки. А что делать-то? В автобусе контролёры, без билета никак нельзя, а купить его не на что.

До дома я всё-таки дошла, удивляясь самой себе. Как же я завтра на работу пойду? Может, за ночь пройдёт? А не пройдёт, потерплю, мне ж не танцевать, мне на стуле сидеть да в компьютер глядеть, и лясы точить с посетителями. Такая работа. Сапожки мягкие надену, чтобы нога не скулила и не жаловалась, и как-нибудь, с божьей помощью, переживу рабочий день. Одного я не учла: на работе сапоги пришлось снять (дресс-код, мать его…) и влезть в туфли.

Нога немедленно запротестовала. «Не ной. Потерпи до вечера. Вечером ванночку с морской солью сделаю, масла пихтового накапаю, тебе понравится» — пообещала я ноге…  Нога скулила и верещала. Ходить нормально было невозможно, я прыгала по коридору, словно играла в классики, или семенила на полупальцах, как балерина. В туфлях это получалось смешно, на меня оглядывались… Тапочки бы надеть, в тапках было бы легче, обречённо думала я. Но носить на работе тапочки запрещал регламент: только туфли.

Три дня я мужественно терпела — коридоры, туфли, и регламент. А на четвёртый наша главбухша, расспросив меня о причине столь странного способа передвижения, завила мне, что я «совсем уже» и, вероятнее всего, хожу на переломе (как вариант, на треснувшей кости), и что мне срочно надо сделать рентгеновский снимок.

— Угу, в субботу поеду, сделаю, — буркнула я.

— Не в субботу, а завтра поедешь! Ненормальная! – проводила меня главбухша тёплыми словами.

Часть 2. По Приполярному Уралу

Поликлиника была ведомственной, персонал навязчиво заботливым, диваны в коридоре мягкими, воздух приятно свежим (окно в дальнем конце коридора распахнуто настежь, а под окном клумба с георгинами и розами). Но радости я не испытывала: в очереди к хирургу впереди меня человек десять, а значит, сидеть придётся не один час, и с этим ничего нельзя сделать, и уйти нельзя.

Женщина справа от меня читала свою медкарту. И что она в ней интересного нашла? Врачи прирождённые писатели-прозаики: что в голову взбредёт, то и напишут. К действительности это не имеет отношения, жизнь мы делаем сами, и в любой ситуации всё зависит от нас самих. Ответив мысленно женщине, я посмотрела налево. Грузный, еле помещающийся в тесном костюме мужчина поминутно вздыхал и теребил в руках носовой платок (измятый так, словно его долго жевала корова), являя собой воплощённое несчастье с двумя подбородками и выпирающим в коридор животом. Хирург ему вряд ли поможет, разве что диету назначит.

Глаза бы не глядели! Тягостно, муторно, и уйти нельзя. Впрочем, выход я нашла: уткнулась в прихваченную из дома книжку и через минуту была уже на Приполярном Урале, на лыжах и в подходящей компании (если читали «Ковчег Марка» Татьяны Устиновой, вы меня поймёте). Поднималась метель, а нам предстояло преодолеть Галыгинский перевал, и идти всё время по глубокому снегу и всё время в горку… Ко всему прочему, наш командир Володя сломал лыжу и вывихнул ногу. А мозги у него были вывихнуты давно.

— Как вы можете?! – вернул меня с Приполярного Урала чей-то голос, в котором сквозило возмущение пополам с восхищением.

— Что, простите? – оторвавшись от книжки, я недоумённо взглянула на соседку. Женщина таращилась на меня с удивлением, которого я не понимала.

— Как вы можете читать, ведь к хирургу сидите! – упрекнула меня женщина.