История этого мира

Часть 2. ФЕНИКС. Глава 2.

Весенний ветер будит поле рано поутру. Оранжевый полог тёплого света ложится на холмы над рекой. У кругловерхой широкой землянки на краю селения прощаются с красивым юна́ком, ветер ласкает его светлые волосы, мать обнимает за ещё худые плечи. Искры света играют в прибрежных ветлах, в яблонях возле старых жилищ, а в сердце юнака Выкши черно: он должен раньше времени вырасти, возмужать – его отца в лесу за Хожей горой задрал медведь.

Люди просыпаются. Выкша берет с собой только нож да заплечный мешок, куда по обычаю положили ломоть хлеба и солонец. Он уходит на охоту, далеко-далеко, и его будут ждать столько, сколько потребуется. В эти дни всё село будет помогать его матери, двум братьям и малой сестре, а он попробует изловить какого-нибудь зверя или придумать иную добычу. Вернуться с пустыми руками нельзя, мужчины так не возвращаются в дом. Тем более – дома ждут четверо родных, для которых Выкша теперь – единственная опора. Ему идёт шестнадцатая весна, а все его друзьяки, беззаботные и лихие, пойдут на свою охоту только после семнадцатой. Но ему нельзя ждать. Его время пришло теперь.

Напоследок мать всё хочет на него налюбоваться, гладит горячими пальцами его шею и руки, потемневшие от солнца скулы, светло-серые полукружья бровей. «Не думай о нём, Выкша, он с тобой, он подскажет, убережёт», - шепчет она и прижимает к себе. Он через её плечо смотрит на тропинку, где столпились дети. Он отходит от матери, присаживается на корточки перед Душицей, сестрой, а она наклонила растрепанную голову, не хочет смотреть и, сжавши кулачонки, закрывает лицо. «Я вернусь, вернусь. Ну что же ты, и проститься не хочешь?». Она прижимается к матери. Душица ни словечка не сказала с тех пор, как привезли на телеге к порогу растерзанное тело отца. Ночами не плачет, днями молчит. Мать Сияна молится, чтобы Выкша вернулся живым, но знает, что этого мало, братцы Сер Соловей и Дарён мечтают, что он принесёт подарки и достачу, станет славным, себя покажет храбро. Душица и этого не хочет, не думает, чтобы он вернулся, а прежде всего желает, чтобы не уходил.

Но он уходит. Не обернувшись, пропадает за частоколом, огибает песчаный гребень и держит вверх по реке. За ним наблюдают люди всего Уречья. Одесную от него всё выше задирается горячее солнце. Ещё долго его стройная, светлая фигура видна издали в широком зелёном поле, но становится всё меньше и совсем растворяется в ветряном просторе.

Упруго ступают по мягким травам лёгкие ноги. В серых глубоких глазах, отмеченных жёлтыми лучами, и меж стиснутых зубов, сжатых в кулак пальцев таится отчаяние, злость. Как мог он так поступить, как мог так рано уйти, почему не нашёл сил себя защитить? Ах, отец, отец! Силясь отогнать от себя обиду, Выкша вспоминает о богах. Вот кто, наверное, мог бы вмешаться и помочь. Великие забыли о его семье. И вновь кипит гнев, теперь на тех, на кого ему гневаться не страшно, и силы прибывают. Выкша идёт вперёд.

Далеко от него, в той стороне, откуда пришло солнце, ещё виднеется полоска леса. Он не надеется на удачу в том лесу, где случилась беда. Он стремится сбежать как можно дальше, забыть, найти где-то далеко своё мужество, силу, воскресить радость. В том лесу перевесы уже оскудели, уречьские мужи ходят на восход до полдня, чтобы найти в чаще след вепря. Выкша знает: пока он на Первой охоте, всё село станет помогать Сияне и детям, не бросит, и он волен идти за своей добычей надолго и далеко. Лес на черте синего неба заканчивается, поле растекается дальше, проглатывает последний клочок чёрного кустарника у реки. Зелёный шепчущий океан наступал со всех концов. Мигали в его волнах белые головки цветов. Жаворонками переливался полдень. За пологим подъёмом – спуск до прежнего, и ещё гребень, и ещё – без конца. Тонкие, сотканные из серого льна ноговицы по колено запорошились цветочными зельями – жёлтыми, розовыми, - и они осыпались на каждом шагу. Голубое горячее небо над рекой дышало ветром, и на нем дрожали тени кривоклювых скоп. Они скользили над течением, высматривали рыбу и иногда бесшумно срывались к воде, потом на острых длинных крыльях взмывали вверх и скрывались на дальнем берегу. Ветер разносил запахи поздней весны, тепло прикасался к лицу, блестел в волосах. Но злость оглушила и ослепила Выкшу. Он не слышал ветра.

Когда лучи расцветили поле закатным огнём, он вдруг остановился. Он слушал глубокое дыхание, ждал, пока успокоится кипящая кровь в ногах, остынут жилы. Сколько же он прошёл! И всё на одной обиде. Осторожно улёгся на спину и заметил небо. Наконец-то оно хлынуло ему в глаза синим медленным потоком, а сбоку прибавлялась розовая река, в ней купались на высоком полёте мелкие степные птицы, и сыпалось на землю эхо их вечерних песен. Река скудела, уходили за солнцем её красные течения. Выкша приподнялся на локте, огляделся, потрогал языком сухие побитые губы. Он пропустил целый день и теперь далеко от своих. Отдохнув самую малость, он встал и медленно побрёл за солнечным пламенем к реке; там он, низко склонившись над тихой водой, припал к ней губами и жадно пил, возвращая силы, намочил лицо, шею, рубаху и отдышался, стоя на коленях. Чтобы испробовать серый песок, снял невесомые сапоги, нож спрятал в котомку и порыл ступнями берег. Холод реки и песка выручил его. Зажмурившись, он сбил капли с ресниц и оглянулся на темнеющую степь.

Теперь спокойнее. Он думал о том, что будет делать. Ощутив болезненный голод, он сразу решил, что хлеб прибережёт до завтра. Когда ноги высохли, он обулся и поднялся по пригорку, зашагал в поле; ночью у реки будет очень холодно, и он искал место попригоднее. Вскоре перед ним зачернел неглубокий сухой лог. Выкша спустился, нашёл ровное место, сложил свою котомку под голову и лёг, глядя вверх.