История выздоровления

Отходняк от первой химии

Самое тяжелое время – не сама химия, а отходняк от нее. Врачи знали, какой побочный эффект скорее всего наступит в какой день. Расскажу, что помню. У меня как будто все органы стали работать со скрипом. Я напоминала себе ржавый механизм. 

Тем не менее, я стала немного бодрее, уже не лежала целыми днями, а сидела. Мы с мамой смотрели сериалы и старые советские фильмы. 

А еще пришло время для важного мероприятия – купания. Я была очень рада, что лето было таким холодным, потому что купаться можно было не так часто, и вообще, я жару плохо переношу. Это был июнь, а люди ходили в куртках. Поэтому я смогла дотянуть так долго без душа. Но больше откладывать было невозможно, и я решила с маминой помощью попытаться помыться. 

К счастью, душ представлял собой дырки в полу, никаких душевых кабин. Это препятствие было бы сложно преодолеть. Я, как обычно, с палкой-хромалкой и капельницей пришла в душ. Одной рукой держалась за поручень. Мама выдавила гель для душа на мочалку, и я стала намыливаться крайне аккуратно, чтоб ни в коем случае не намочить катетер. Хорошо, что я побрила голову: помыть волосы было бы нереально. До некоторых мест я не дотягивалась, например, до спины, мама помогала.  Потом вытерла пену влажным полотенцем, не очень мокрым, чтоб вода не залила катетер. Фраза «принять душ» была применима только ниже пояса, где нет катетера. 

После первого душа я сменила форму одежды. К тому времени я обнаружила, что могу самостоятельно надеть носки и штаны. Это было прекрасно! Я могла сменить халат на спортивный костюм. Кофты я носила только те, что застегиваются. Через голову невозможно было ничего надеть т.к. провода из катетера в шее ведут к капельницам. 

Уже в конце химии у меня начался стоматит. Я показала маме мультик про Масяню, ту серию, где у нее был стоматит ("Отдача"). Ей было больно говорить, а Хрюндель ее напрягал расспросами о здоровье. Мама поняла намек и старалась поменьше у меня что-либо спрашивать. Было очень неприятное ощущение во рту, полость рта была покрыта какой-то жуткой слизью. Щеки опухли немного, говорить, жевать было больно. Врачи сказали, что ничего с этим не поделаешь, лекарства никакие от этого мне давать нельзя, только полоскать рот по 100 раз в день, что я и делала. Точнее, старалась делать т.к. ходить в туалет по 100 раз в день было тяжело. Вкус продуктов стал бесполезен. Впрочем, от этого я недолго страдала т.к. скоро у меня начались проблемы с пищеварением, и мне запретили есть и пить все, кроме воды. Подключили внутривенное питание. В нем было достаточно калорий, чтоб насытиться. Врачи удивлялись, что я не чувствую голод. Говорили, что многие все равно есть хотят. Но я понимала, что они хотят не есть, а просто что-то вкусное. Это всего лишь моральный аспект, я с этим справлюсь.

Пришлось абстрагироваться, глядя на бесконечные фотографии еды в соцсетях. Я напоминала себе, что это мне все равно нельзя было бы, даже если бы не было внутривенного питания. Надо всего лишь несколько месяцев потерпеть. Но однажды я все-таки разозлилась и сфотографировалась с капельницей. Выложила фотографию с подписью: «Многие выкладывают фотографии еды. Я тоже решила выложить». Я шутила, что это я ем жареную картошку с солеными огурцами внутривенно.

У меня поднялась температура. Врачи говорили звонить им в любое время, если поднимется высоко. Мама писала им сообщения в субботу в 3 часа ночи, и они отвечали, что делать. Мое мнение о врачах выросло невероятно. Даже не представляю, какой степенью альтруизма надо обладать, чтоб работать на такой работе. 

Голова болела, а обезболивающие пить нельзя. Мама купила в аптеке звездочку, это спасало ненадолго.

Ежедневные анализы крови выявляли проблему то с одним органом, то с другим. Постоянно корректировали лечение. Одни капельницы отменяли, другие добавляли. Говорили срочно начинать пить те или иные таблетки. Мама ходила в аптеку их покупала. Падали то тробмоциты, то гемоглобин, то еще что-нибудь. Мне капали донорскую кровь. В этот момент я другими глазами посмотрела на доноров. У меня были знакомые доноры, но я не осознавала раньше, какое важное дело они делают. Смотрела в соцсетях фотографии доноров с хэштегом больницы, в которой лежала, и думала: «Может, его или ее кровь мне сейчас капают?» Тогда я написала всем донорам, которых знаю (их всего два) спасибо за то, что они делают.

На пятый или седьмой (уже не помню) день у меня упали лейкоциты. Врачи сказали, что норма 7, а у меня 0,2. Это называется агранулоцитоз. Обычно в это время есть можно только строго ограниченное количество продуктов, но мне нельзя было вообще ничего т.к. я все еще была на внутривенном питании. Мне запретили выходить из палаты т.к. любой микроб может быть смертелен. В палату ко мне можно было заходить только в маске, медицинском халате и шапочке. Люди очень смешно выглядят в такой экипировке. 

Сильно кружилась голова. В туалет я ходила держась за стенки.

До внутривенного питания мне разрешали пить одну чашку кофе в день. Сейчас я просила маму пить кофе т.к. хотела хотя бы запах понюхать. 

Но вот все постепенно наладилось. Печень, почки и все остальное постепенно снова стало работать, одну за другой таблетки и капельницы отменяли. Стоматит прошел. Лейкоциты выросли до 2. Мне стали лекарствами стимулировать их рост. Отменили внутривенное питание и разрешили постепенно начинать есть. Я очень осторожно, жутко боясь осложнений, выпила черный чай без ничего и подождала немного. Через час убедилась, что все в порядке, и решила поесть. Первое блюдо после 2 недель внутривенного питания – детская каша. Это было такое божественное наслаждение! 

Я все еще хромала, но стала ходить без палки-хромалки. Это большое достижение. Мне разрешили выходить из палаты, и я радостная взяла скетчбук и акварель в одну руку, штатив с капельницами в другую и пошла в коридор рисовать виды из окна. Более счастливого художника надо еще поискать! 

После этого пару дней меня возили в инвалидной коляске по всяким УЗИ, МРТ, ЭКГ. Больница большая, и сама я бы не дошла т.к. была еще слишком слаба.  Отходняк после первой химии у меня затянулся, и следующая химия началась не через 21 день, а позже.