Из грязи в... грязь

Размер шрифта: - +

Глава 1. Эрзац-знакомство

– Напиши-ка ты, Александр, о каком-нибудь забавном происшествии. При этом не столько забавном, сколько происшествии, – сказал наш редактор, Борис Ильич.

Александр – это я. Саня Меркелов. Двадцати шести лет от роду. Неженат, хотя по возрасту имею полное право нести тяготы супружеской жизни. Иногда даже желаю их нести – прямо-таки пускаюсь на поиски этой лямки, которую следует тянуть всякому сознательному члену общества. Штатно числюсь формовщиком. На деле же работаю корреспондентом заводской многотиражки «У станка», которую мы любовно прозвали многолитражкой: без «этого дела» не обходится ни одно обстоятельное заседание редакции.

Давая задание, Борис Ильич поглядывал на меня с сомнениями: справлюсь ли? Сомнения оправданы, но я стараюсь. Поэтому меня и пригрели в многотиражке. Альтернатива – работа в цеху. Но в цеху грязно и шумно. И я цепляюсь за эту должность корреспондента, которой по штату не существует.

Пятнадцать из своих сорока четырех лет жизни Борис Ильич Зинин отдал региональной прессе, однако проштрафился по политической линии и был сослан поднимать периодику на производстве. Начальство нашего завода «Красный ***» испытывает к нему скрытое недоверие – все-таки политический отступник – и поэтому мелко пакостит. Не дает штат. Критикует на совещаниях. Пытается подкинуть непрофильной работы.

– Фельетончик, – уточнил шеф, поправляя вечно сползающие с крутого носа очки и зачем-то – свой дерзко-оранжевый галстук. – Строк сто. Я потом сам сокращу.

Все к этому и шло. Борису Ильичу тесно в рамках лозунгов и производственных сюжетов. Только почему я? У нас есть Аркадий. Вполне себе дарование. Пытается писать иронические детективы. Правда, в нем слишком много желчи, поэтому вместо иронических детективов у него выходят саркастические. Но ведь сарказм – это именно то, что и нужно фельетону.

Вижу, однако, как Аркаша в ответ на поручение редактора начинает стенать:

– Мне еще три статьи готовить. А когда? Нет – поручите Сане или Гоге.

Лично на мне висят пять заметок, но для Аркаши это не аргумент. Его три легко перевешивают мои пять.

Конечно, есть еще Гога. Сочинитель амбициозный, хотя, положа руку на сердце, откровенно слабый. У нас в редакции даже гуляет такая шутка: «Кто-то – писатель года, а кто-то – писатель Гога». Если же взглянуть на вопрос шире, все мы трое – писатели Гоги. Каждый из нас пишет, хотя и держит это втайне от остальных, так как понимает, что похвастаться нечем. Тем не менее мы пытаемся втиснуть в заводскую газету стишок или юмореску, которым, чтобы не компрометировать себя, приписываем чужое авторство.

– Кто это написал? – интересуется Борис Ильич, чаще всего – на грани отчаяния.

– Токарь Иванов… – неопределенно мямлим мы.

Шеф нервно закуривает, чешется, но публикацию дает: есть указание творчество заводского коллектива поощрять.

Несмотря на наличие у Гоги сочинительских амбиций, я могу легко представить следующий самоотвод с его стороны:

– Я не художник, хотя всеми силами и пытаюсь продемонстрировать обратное. Но там, где, к примеру, другие видят в природе красоту и величие, я вижу лишь комаров. – После чего он добавит: – Нет, фельетон – это для меня слишком сложно.

Как и я, Аркаша и Гога – из числа «пригретых». Мы – птенцы Бориса Ильича, которых он нашел в цехах, условно говоря, «отмыл» и подтянул на ступень интеллектуального труда.

И все же то, что шеф выбрал для новой рубрики, фельетона, именно меня, удивляет. Я – самый молодой, последний из вылупившихся птенцов. Рано мне еще целые рубрики открывать.

Поразмыслив еще, шеф решил несколько облегчить мне задачу:

– Не сможешь о происшествии, напиши о каком-нибудь отрицательном герое наших дней. Выяви и напиши.

Я молча кивнул. И больше не мог думать ни о чем другом. Даже отказался от традиционных пятничных посиделок у Гоги, чтобы подумать над сюжетом дома.

 

Вот я и дома. А идей все нет. Начинаю копаться в поисках фельетонов в газетах. В «Вечернем Красноярске» натыкаюсь на объявление: «Две девушки испортят вам вечер».

– Может, скрасят?

Перечитываю объявление. Нет, написано: испортят. Звоню: так даже интересней – присутствует интрига.

– Приезжай, – говорят. – Приезжай немедленно! Все есть.

Ну все, думаю, происшествие обеспечено…

Приезжаю. Барышень действительно две. В облике обеих сквозят пьяность, помятость и этакая лихая пионервожатость. По телефону голоса звучали вполне трезво – все больше перешептывания. Поскольку погоды стоят еще теплые, выпили барышни явно для храбрости.

И расхрабрились. Смотрят призывно. Гордо. Желают. Короче, орлицы. Готовы для мужика и в огонь, и в воду.

– Я Све-ета, – блеет одна из них, розовощекая блондинка с мелкой завивкой. – А это Лена…



Александр Вяземка

Отредактировано: 16.08.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться