Избранная Им

Font size: - +

Глава 24. Я никак не могу пробудиться

— Где я? Что случилось? — я продолжала говорить какие-то слова, задавать вопросы самой себе, они все звучали глухо в крохотной комнатке землянки, и казались глупыми, так как ответа не было и не могло быть.

Как только осознание того, что эта землянка не часть моего воображения или бредового сна, вытеснило из моей головы все прочие, в основном бессвязные мысли, я как ужаленная подскочила, правда получилось у меня это не слишком резво. Я едва нашла в себе силы подняться на ноги, но при этом я умудрилась стукнуться головой о потолок, который оказался еще ниже, чем я до этого думала, от этого из глаз посыпались искры.

Опираясь сначала о стол одной рукой, истерзанную левую руку я прижимала к груди, затем о стену я двинулась к двери. Я напомнила себе изрядно выпившего человека, мои конечности откликались на приказы мозга неохотно и с явной задержкой, впрочем, мозг мой работал еще хуже. Уже после второго шага у меня зашумело в ушах, я отчетливо ощутила пульсирующую жилку у себя на шее. В глазах потемнело, и на некоторое время я ослепла.

Просевшая скособоченная дверь, едва держащаяся на хлипких петлях, не желала поддаваться моим смехотворным усилиям. Тщетно подергав дверь на себя, я навалилась на нее всем весом и вывалилась наружу. Меня окутали молочные клубы пара, из землянки выветривалось последнее тепло. Снаружи было очень холодно, наверняка намного ниже нуля.

— И куда интересно подевалась моя куртка? — пробормотала я, ежась от холода, тонкая синтетическая футболка с рукавом в три четверти нисколько не грела. — Я же в ней спать легла. Точно помню, что в ней. Или все же нет?

Спотыкаясь на каждом шагу, почти ползком, я медленно поднялась по пологому склону оврага и… вышла в чистое поле, а вокруг, насколько хватает глаз лишь сухая трава, едва доходящая до щиколоток и затянутое свинцовой пеленой облаков небо. Земляка оказалась углублена в землю по самую крышу, и потому к двери ведет длинный наклонный окоп, видимо со временем его стены обветрились и поросли травой, потому я и приняла его за овраг.

Я внимательно огляделась по сторонам, искренне надеясь увидеть хоть что-то, но, увы. Я не увидела ничего, сколько ни напрягала глаза. Лишь ровная линия горизонта по кругу. Километры пустоты. Ни деревца, ни кустика, только лишь редкая желтая трава, сырая от тумана, который едва заметными клочками расползался повсюду.

— Где же я? Как меня сюда занесло.

Померзнув несколько минут снаружи, я по кровавому следу, кровь так продолжала сочиться, лишая меня сил, вернулась мерзнуть в землянку, все-таки хоть чуточку, но там было теплее. Пока еще теплее. Я плотно притворила дверь, настолько плотно, насколько это позволили сделать рассохшиеся листы фанеры, сместившиеся относительно друг друга, и попыталась запереть ее на крючок, но ничего из этого не получилось. У меня не хватило сил для того, чтобы крючок вошел в петлю, но у меня хватило сил для того, чтобы выдернуть из колоды гвоздь, на котором он крепился. Пришлось в качестве засова использовать кривую закопченную кочергу, хорошо, что дверная ручка выдержала. Промучившись больше десяти минут, я, все же, справилась с дверью и тут же без сил рухнула рядом с ней, но отдохнуть не получилось, точнее, отдыхать было нельзя. В землянке, после моей необдуманной прогулки стало также холодно, как и снаружи. Меня трясло, изо рта валил густой пар, руки заледенели, я даже не могла сжать кулаки. Никогда раньше мне не было так холодно, даже тогда, в далеком детстве, когда я заработала себе фобию.

До едва теплой печурки я добиралась на четвереньках, несколько минут грела руки, приложив их к дверце, и разглядывала свежие кровавые следы на левом предплечье и запекшуюся кровь на отекшей ладони. Когда пальцы вновь стали мне послушны, я заглянула внутрь печи, и мое сердце ухнуло вниз, там был лишь белый чуть теплый пепел. Лишь пепел, и не единого уголька. На глаза навернулись слезы, те самые, что нужны были накануне, но не теперь.

Не надеясь уже ни на что и едва сдерживая срывающееся дыхание, я осторожно подула в топку и закашлялась от взметнувшихся в воздух серых пылинок. Где-то в самой глубине мелькнул крохотный красный уголек, такой же крохотный, как и вспыхнувший во мне огонек надежды. Мой взгляд судорожно заметался по утлой комнатке в поисках чего-то, что могло бы легко загореться, но все казалось сырым, и потому бесполезным. На наполовину сползшей с койки скомканной простыни грязно-серого цвета мой взгляд задержался на несколько долгих секунд.

— Ткань должна быть сухой. Если она была сырой, она должна была высохнуть от моего тепла. Она должна загореться. Если не загорится она, то уже ничто… — я не смогла закончить фразу, у меня не хватило духа.

Застиранная до дыр простыня легко рвалась на ленты от малейшего усилия. В первую очередь я принялась накладывать тугую повязку на руку: на исковерканную мною же ладонь, запекшаяся корка потрескалась и кровоточила, и на предплечье, на неизвестно откуда взявшийся порез. Вскоре моя левая рука была забинтованной от кисти до локтя, свободными остались только пальцы. Узелок завязать не удалось, пальцы едва шевелились, поэтому свободный конец ленты я обмотала вокруг большого пальца и затолкала под ленты, стягивающие ладонь. Когда кровотечение было остановлено, как потом оказалось временно, я подхватила остатки простыни в охапку и отправились к печке.

Оторвав тонюсенькую полосочку ткани, я скомкала ее и сунула в топку, ткань была синтетической, и потому вскоре загорелась, добавляя к пыльному, раздражающему ноздри запаху пепла не менее раздражающий запах жженой резины. Голубоватый язычок крохотного пламени на несколько мгновений окутал съеживающийся комочек, и тут же потух. Я поспешно сунула еще одну ленту, за ней еще одну, а сверху положила самую маленькую щепку. Вскоре она начала обугливаться по краям, огонь, окутавший ее, был теплого оранжевого цвета. Я подкладывала щепки не спеша, опасаясь затушить хилый новорожденный огонек спасительного тепла.



Юля Ова

Edited: 23.12.2018

Add to Library


Complain