Излом

Глава шестая. Из окна правительственного вагона.

Делегация возвращалась во Владивосток окрылённой. Ей казалось, что поезд «Москва-Владивосток» едва тащился, терял время на частых остановках. Всем не терпелось поделиться услышанным и увиденным. Хотелось по приезду сходу включиться в работу, чтобы выполнить план третьей пятилетки, принятой на съезде. Сделать свой край небывалым по красоте и по мощи. Каждый воодушевлённо рисовал свою картину.

Николай Михайлович видел край в промышленных стройках, в лентах широких дорог (вдоль и поперёк по всей тайге) с юга и до севера края. По долинам нивы греются под солнцем, покрытые хлебом, кукурузой, соей и обязательно – картошкой. Владивостокский порт вместе с Находкой – в гранитных причалах, и каждый – с краном, да не с одним. А на рейде – пароходы под флагами разных стран. По сопкам – высятся многоэтажки. Быль стала явью! Ему на язык так и напрашивался вдохновляющий стих глашатая партии:

Я планов наших люблю громадьё,

размаха шаги саженьи,

Я радуюсь маршу,

которым идём

в работу и в сраженья.

И так по всей стране, просторы которой можно было представить, лишь находясь в поезде: «Москва-Владивосток». Дорога неблизкая. Едва не полмесяца день и ночь пыхтел паровоз, чтобы одолеть её. И видишь через смутное окно родину свою – Россию. Вся она в берёзках, в ёлках, где в озёрах, а где в речках. И поля, поля! Да одинокие деревни, при виде которых почему-то сердце сжимается какой-то сердобольной тоской, словно там ты родился, жил и оставил что-то своё самое родное. А ведь там ты никогда не был. Жил в Москве, да и в других обустроенных городах, казалось бы, прирос душой. Жил бы да жил. Работал, творил. Радовался заводам, фабрикам, электростанциям, которые дают стране промышленной хлеб, а для пролетариата – работу. И где пустырь… Опять же как у Маяковского:

…Сидят в грязи рабочие,

сидят,

лучину жгут.

Сливеют

губы

с холода,

но губы

шепчут в лад:

«Через четыре

года

здесь

будет

город-сад!».

«Товарищ Сталин сказал, словно вторя поэту, - припомнил Николай Михайлович, - сократить бы намеченную пятилетку на год. И

…аж за Байкал отброшенная попятится тайга.

А тайга как началась за Уралом, так всё и стояла за окном. Тянулась и тянулась. Одинокое село с высокими избами и тоскливым дымком над крышами, всё ещё занесённое снегом, мелькнуло в глубоких просветах чёрного леса и накрыло серым пятном прошлого краски производственной картины будущего с воодушевлением – «Мы старый мир разрушим до основания, а затем…», наброшенной уже на чистом полотне Николаем Михайловичем. « он живёт в таких бесчисленных сёлах и трогает, как кресты на погосте», - подумал Николай Михайлович, теряя вдохновенье. Уцелевшие образы старого мира, попадавшие то тут, то там по необъятной России-матушке, тянулись, как необрезанная пуповина, за составом, едва влекомым паровозом с его 25 процентным КПД ещё дореволюционных времён и, смущая душу, мешали сердцу рваться вперёд. Он рывком зашторил окно и стал готовить речь к предстоящей встрече во Владивостоке, в которой главный упор – выполнить третью сталинскую пятилетку в четыре года. Поднять на это дальневосточников – его основная задача, как первого секретаря Приморского края. Он был в расцвете сил, полный надежд на светлое будущее, а грандиозные задачи, поставленные перед страной съездом партии, окрыляли его. Петрову не терпелось начать работу. Скорее бы прибыть во Владивосток, сойти с поезда и без всякого промедления приступить к выполнению грандиозных планов. Перед глазами маячило будущее в образе товарища Сталина.

Кузнецов приветствует парадную эскадру на рейде Золотого Рога: линкор, корабли типа крейсера «Червона Украина», которым он командовал на Чёрном море, эсминцы и подводные лодки. Величавое здание штаба флота в центре Владивостока острым углом, как носом корабля, обращённым к морю.

Штерн – это тяжёлые танки вдоль границ, в небе тучи бомбардировщиков, на земле – родная пехота, добротно обутая и удобно одетая лихая конница. Ну и себя видел впереди с шашкой наголо. И никакого предчувствия. От маршала Блюхера и других даже тени нет. Один легендарный Клим Ворошилов в развевающейся бурке маячит впереди. Успей за ним, и встанешь рядом с товарищем Сталиным на главной трибуне страны, во время военного парада Красной армии, непобедимой в настоящих войнах и грядущих. Но для него это видение было почему-то, как мираж в стылой пустыне. И мираж этот исчез в очередной туннели, в густую темноту которой вошёл поезд, под тяжкий перестук колёс.

А Прохор с Дарьей, сбросив с себя тяжкую роль «кухарок», посматривая в окно на родные просторы, пели о том, что видели. Дарья, увидев сиротливое село вдруг пригорюнилась. Что-то всколыхнулось в ней деревенской печалью. Не выдержав, она вылила её из себя: