Излом

Глава восьмая. Паника.

- Пётр, что ты хмур сегодня, больше обычного? - заметил с лёгким сердцем Николай Михайлович, усаживаясь в машину. - Не желаешь взглянуть на противотанковый ров?           

Настроение у него было приподнятое. Вчера под вечер, будучи в порту, остался доволен. Разгрузка шла беспрерывно. Никакой суеты и бесшабашности. Прежде было шаляй-валяй, чем больше и быстрей, тем выгоднее. Грузчики в порту – народ разношёрстный. Откуда только набрались во Владивостоке? Говорят, попадаются среди них и мужики из раскулаченных деревень, и беглые улоновцы, и возрастные беспризорники. Все ютятся в трущобах «Миллионки», где сам чёрт ногу сломит. На работу выходят, кто во что горазд: кто в хламиду до пят, кто в свободные тужурки, висящие на плечах, как на вешалках. У каждого штаны одного покроя: широкие, как у запорожцев. И тесёмками затянуты на щиколотках. Спросил как-то:

- К чему такие штаны?

- Заместо мешков, - ответили.

Надо сказать, несли из порта всё, что под руки попадёт, на Семёновскую барахолку. Она, как морской прибой, не умолкая, шумела в двух шагах от «Миллионки» со всей своей нечестью, которую ещё не успела вывести советская власть.  Работали в порту спустя рукава. Корейцы в двадцатые годы таскали кули с рогульками за спиной. Как муравьи в погожий день, бегали по трапу туда-сюда, от трюма на причал и обратно плотным потоком, не сбрасывая взятого темпа. Но боязнь шпиономании (кому-то в голову пришло, что чуть ли не второй кореец – японский шпион) бдительной метлой вымела всех под чистую, оставив Владивосток без рабочей силы. Да и не только, весь край пострадал, с полей которого усердные корейцы без всяких колхозов заполняли все закоулки Владивостока, дополняя их сдобными пампушками.

Утром новоявленные грузчики возлежали  возле диспетчерской, раскинув ноги. На подошвах разношёрстной обуви, вплоть до ичиг, надписи мелом: «Ниже 5 – не будить». Диспетчер знает, что это значит – поднимется братва лишь тогда, когда за перевалку заплатят выше пяти рублей. Да и груз предпочитали потяжелей (на лёгком много не заработаешь). Наплевать, что вагоны в порту простаивают, да и суда тоже. Что там говорить?.. В порту почти ни одной партийной ячейки. Коммунистов днём с огнём не сыщешь.  Возмутился. А ему как-то смутно ответили:

- Были да сплыли большевики-грузчики. Владивостокский порт славился ими. Они боролись за власть советов, не жалея жизни, и порт поднимали после интервенции. А в тридцатые годы кому-то помешали.

Так оно или нет, но ему пришлось немало труда приложить, чтобы  создать в порту крепкую партийную организацию, с которой порт и встретил войну. Не её ли заслуга нынешней перемены? А может и его, если отбросить скромность.  «Не потерял ли я ещё её? - подумал он, одёргивая себя.

Куда делась анархическая спесь разноликой шпаны. Словно переродились в одночасье. У всех на лицах умственная сосредоточенность. Любо смотреть.  Ни одного лишнего движения, чтобы не тратить зря силы. Подхватят на  плечи  чувал величиной и весом больше себя, тут не скажешь, что ума не надо. Чуть не так – и надломил поясницу. Двое такой куль еле вскидывали. Третий сходу подныривал, и, сгорбившись под непосильной тяжестью, шёл, как моряк по поилице (не поняла слово) во время шторма. Нельзя сделать лишнего шага в сторону, ибо короче путь к тому месту, где ты его сбросишь. И выпученный от натуги глаз отмечает это. Любой тяжеловес подстропят так, чтобы, не дай бог, перевес. Грохнется – и щепки. Товарища не убережёшь, да и сам вряд ли отскочишь, а отскочишь, век жалеть будешь. И всё это проделывали с каким-то артистическим шиком, зная тому цену. Но не переигрывали. Работали ни на начальство, ни на зрителей, ни на себя. Были охвачены чувством, словно делали такую важную и нужную работу, которую им ещё не приходилась делать. Понимали, что от их слаженности зависит не только заработок, но что-то больше, чем личное. Это сплотило их сильнее, чем начальствующий окрик и было выше стоимости рубля.

Николай Михайлович был растроган, так как это и есть его состояние в работе. Он только спросил, переводя дыхание:         

- Как, товарищи, выгрузите сегодня?         

- Пока не выгрузим, не уйдём, - прозвучал ответ. - Дали слово, сдержим.         

- Да разве не сдержишь, когда сталинец торопит, - указали на паровоз, стоявший во главе длинного эшелона и в нетерпении попыхивающего.        

Груз сочетался с фронтом: американские «студебеккеры» и «виллисы». Их тут же ставили на железнодорожные платформы. Военные приёмщики пробовали заводку. Заводились двигатели, как швейцарские часики.Садись и поезжай своим ходом до самого фронта, и никаких железных дорог не надо. В высоких кузовах «студебеккеров» по бортам откидные скамейки, хоть снаряды вези на передовую, хоть бойцов в полном вооружении и под прикрытием брезента от непогоды.  «Виллисы» видимо предназначались командному составу. Всего несколько отдельных сидений. Причём, открытых. Можно было на ходу сесть и также выпрыгнуть. На пяточках платформ они послушно разворачивались. Можно было нестись вперёд, а в случае чего, развернувшись на месте, дать дёру. Американцы, как и японцы, знали дело. У тех, правда, тапочки без запятников. Так что им, бедолагам в отличие от механизированных янки, только вперёд, иначе тапочки слетят. Но на то они и самураи, чтобы  ни шагу назад.