Как белый теплоход от пристани

2003, Апрель (4)

15 апреля

Сколько себя помню, всегда со мной происходят какие-то казусы. Какие-то несуразные, плохо объяснимые с точки зрения логики вещи.

То меня с моими жизненными установками угораздит родиться в конце двадцатого века. То меня дружно командируют выигрывать для школы титул «Мистера» среди мальчиков не старше семнадцати лет. То вокруг меня накрепко завяжутся узлы дружбы с блатарями. То я успею нахамить декану, даже толком не начав студенчества. То меня каким-то нелепым образом заметёт в вагон метро с фанатами «ЦСКА», и, пока они меня там охаживают, мои красно-белые соратники от души желают мне всего хорошего из-за стекла соседнего вагона.

То я окажусь идиотом и на спор откушу лампочку. То я вляпаюсь обеими ногами в беспроцентное кредитование, и меня так беспроцентно закредитуют, что мои внуки будут поминать дедушку только проклятьями. То в какой-нибудь истории с контрабандой отмечусь, хотя контрабандист из меня, как из Промокашки балерина[19].

В связи с этим у меня и возникло подозрение: а не слишком ли опрометчиво было уволняться в Великий-то пост?..
——————
[19] Из к/ф С.Говорухина "Место встречи изменить нельзя", когда Шарапова сравнивают с шофёром, как Промокашку с балериной. (С.О)
——————

17 апреля

Собрали междусобойчик.

Сначала думали нагрешить у Максима. Но у Максима воспротивилась собака, лохматая кавказка с отрезанными ушами и патетичной кличкой Фрау Рифеншталь. Единственная дама на жилплощади она, услыхав о том, что предполагается присутствие ещё каких-то сучек, выразила протест недвусмысленным образом. К тому же собачку уже сутки как не выводили.

Пошли к Толоконникову. Толоконников прихватил не особо мнительных женщин, Макс – гитару, я – веру в себя. Словом, описание такое: Макс в комнате ведёт над барышнями подготовительную работу, куплеты с припевами в горло распевая; мы с Толоконниковым, ввязавшись в кулинарное производство, уже приготовили водку и мастерим закусон.

Как человек ответственный у Серого интересуюсь:

— Ты кубики куриные бросил?

— Куриные кубики, — отвечает, — нет. Бросил, — говорит, — козьи шарики.

Нагрубил подлец и даже не отвлёкся. Я на какое-то время замолкаю и с пристрастием в себе разбираюсь. В чувствах, которые превалируют. Банальная, надо признаться, картина, не раз кончавшаяся внесюжетной экспрессией: за тоненькой стенкой Макс об одной-единственной романсы голосит, не уставая; три отборные тётки на это вздыхают и хихикают, что, безусловно, положительный знак; перед моим взором маячит и гремит посудой невозможнейший циник и хам; а я мучительно соображаю – то ли придушить гадёныша на месте, чего он давно заслуживает, то ли отдаться дружеской любви, чего он заслуживает не меньше, и заложить себя его цинизму с потрохами.

Как человек законопослушный жизнь всё-таки решаю не отнимать. Интересуюсь:

— Это для остроты, что ли?

— Для отупения, — молвит Сергей беспристрастно.

— А запах? Потом же ещё целоваться.

И хоть бы тень на лицо!

— Целоваться, — говорит, — будешь только ты, мальчик.

Конструктивный диалог вести невозможно. Наверно, я вообще перестану реагировать. Он талантливый парень – что ещё с него взять? К тому же он, как никто, может завоевать для нас расположение женщин.

«Живёт в офисе за одной со мной перегородкой коллега из отдела маркетинга, — рассказывал им Толоконников в тот вечер, — дипломированная специалистка педагогических наук. Рефлексирующая незамужняя особь, бунтарка с головой, полной язвительных замечаний и высветленных волос, отрицающих укладку. Решили с ней померяться уровнем захламлённости рабочих столов – то есть, выяснить, кто из нас более трудолюбивый. Непризнанный журналистский гений или молодая училка, интеллигентка в первом поколении.

Белые, как известно, ходят первыми. Подвожу её к своим владениям. Самодовольным взором оглядываю признаки собственной неорганизованности. По-хозяйски простираю руку над грудой мусора...

Рабочая макулатура громоздится противотанковыми конструкциями, сколоченными наспех. В сплошной фоновый гул сливается могильный шёпот множества одновременно начатых, но недоделанных работ. С настенного цветника из ярких открыток восхищённо поглядывают поздравления и комплименты. Жалкими, измятыми перьями, как из подушки, белеют типовые визитки партнёров. Точно тюлени на диком побережье, развалились по столу канцелярские приборы. Континентальными пятнами глобуса темнеют на мебели кофеиновые доказательства моего недосыпа. Над океаном всего этого хлама безмолвно внимают вечности цивилизованные островки офисной техники. В общем, живая картина в сюрреалистическом стиле, которая пишется за день, а стóит, будто автор, не смыкая глаз, корпел над ней полгода.

— Ну, как? — спрашиваю. — Есть что противопоставить?

Коллега ответила взглядом римского прокуратора, который, в принципе, никому ничего доказывать не должен. Его направление указало мне путь за перегородку. От увиденного пожухли и завяли все лавровые листочки воображаемого венка на моей голове.

Вирус стахановского энтузиазма, грибница будничных бдений, бобовые ростки предынфарктного трудоголизма охватили, скрыв от глаза, не только её рабочее место, собственное, но распространились и укрепились на соседнем.

— Ещё вопросы? — спросила она, ощупывая языком многолетний кариес.

Вопросов у меня не оставалось. Так я уступил первенство даме». Джентльмен![20]
——————
[20] "Тамбовский волк тебе джентльмен", — слышу я голос за кадром. (А.С)
——————

Семейный триллер. Продолжение

«После этого наступила идиллия, но просуществовала она недолго. Первый сигнал прозвучал для него уже на следующее утро, когда полусонные воспоминания о вчерашнем заставили его сморщиться и съёжиться от холодка, сороконожкой пробежавшего под рёбрами. Была ли это Бонни? Обманывать себя не хотелось, но и говорить правду – тоже. Белые локоны на подушке рядом, выбившиеся из-под шапочки для сна, заставили его признаться: нет, это была не Бонни, а Бонни приходила только с хмельным помешательством.