Как белый теплоход от пристани

2003, Март (4)

 

10 марта

Дневник – это место, где в одинаковой степени рады мне и всем моим друзьям. Всем, о ком, рассказывая, перо летит без оглядки вскачь по гладким строчкам. Женьки теперь нет. И больше не будет. Ищу силы, чтоб окончательно с этим примириться, и верю, что мне помогут в этом другие мои близкие тире дорогие.

Однажды вскользь и без сравнений упомянул о некой Ире. Об Ируське, как я её называю! Но кто она и что делает в моей жизни?

Любовниками мы точно никогда с ней не были. Обходились и обходимся без грязи. То, что существует между нами, не поддавалось описанию ни тогда, когда всё это по малолетству началось, ни сейчас, когда словарный запас ощутимо пополнился. Никто, в том числе и мы сами, не в состоянии до конца постичь всю глубину таинства, высоту духовности и безбрежную чистоту наших отношений. Какие-то попытки предпринимал в своё время Зигмунд Фрейд, но и он, извиваясь мыслями исключительно промеж собственных теорий, не найдя взаимосвязи, вскоре бросил это дело за полной безнадёжностью как-то в нём разобраться.

Природу наших чувств друг к другу нельзя ограничить ни одной из известных взаимностей. Это, скорее, симбиоз самых достойных и лучших человеческих флюидов. Квинтэссенция. Эдакий хмельной коктейль. С удивлением обнаружив, что с противоположным полом можно прийти к согласию не только в вопросе «Который час?», мы наполнили чашу знакомства горячим личным интересом, окропили его схожестью во взглядах, для аромата покрошили туда наличие вкуса, приправили теплом нерастраченных чувств, здоровым цинизмом всё усугубили и, пожелав друг другу приятного аппетита, приступили к трапезе, смакуя, облизываясь, но ни в коем случае не пресыщаясь.

Будучи рядом, мы отдыхаем. Блаженствуем. Кровь друг другу не портим. И очень опасаемся потревожить наши нежные чувства мыслью о принятых в обществе стандартах. Нас нельзя назвать ни любовниками, ни парой, ни семьёй, ни иным каким-то словом, подразумевающим узы и узлы. Поэтому меня не волнует, умеет ли она готовить что-нибудь кроме чая, а ей совершенно безразлично, до какого состояния я занашиваю одну и ту же пару носков. К проблеме, кто, позвонив ей среди ночи, взволнованно молчит на другом конце провода – я полностью равнодушен, она же не стремится узнать о моей страсти петь, закрывшись в уборной. Я не интересуюсь, какую долю от её красоты составляет косметика, а ей абсолютно всё равно храплю ли, смеюсь ли, пускаю ли я слюни во сне.

Мы не тревожимся подозрениями о взаимных интрижках на стороне, и самим уровнем отношений как бы застрахованы от бытовых, междоусобных стычек на тему «Кто сегодня моет посуду, а завтра – вытирает пыль?» или «К говядине надо было купить Бородинский, а не это пшеничное сено с отрубями!». Мы ни в чём друг друга не упрекаем и обязанностей не навязываем – любим смиренно. И был бы я жив – я бы памятник нашим отношениям поставил. В виде праздничной вербной веточки с распухшими почками.

Где-то с полгода назад у каждого из нас появилось новое увлечение, посильнее «Фауст» Гёте. У меня – театр, у Ирки – верховая езда. И можно сказать, что я частенько изменяю Ире с Мельпоменой, она в долгу не остаётся и в это же время изменяет мне с лошадьми. Причём на глазах у конюших. Так что, пока мои нервические вспышки о недостаточном внимании теряются в топоте копыт – господа Островский и Шекспир пристраивают к её голове ветвистые рожки. Статус-кво сохранён, паритет установлен, мир приведён в равновесие и жизнь продолжается.

Да, Женька, продолжается...

 

11 марта

Мне кажется, я умею писать (на слове «кажется» перекрестился – ничего не изменилось – кажется). Облекать мысли в доступную для прочтения форму. Особых оснований утверждать это у меня мало, но я почему-то твёрдо убеждён в своих способностях. И пусть я не кончал «академиев» и школ литературного искусства, пусть не увешаны дипломами стены уборной, и никто из авторитетов не цокает от услады языком: «Ай да, Самородский! Ай да, сукин сын!», но я пишу. Не понимаю – что, не постигаю – как, а просто сажусь, кладу перед собой белый лист и делаю шаг. Иду вперёд, не глядя под ноги и не озираясь.

По прошествии дистанции в один творческий кризис, там, наверху, что-то такое открывается и обрушивается на меня всей своей беспокойной массой. И я, как медиум, разгадываю одному лишь мне понятное послание. Вот в этот самый миг и приходит разгадка. Чувствуешь, что знаешь ответ на всё на свете. Что нет больше неразрешимых вопросов. Становишься человеком, которому по-настоящему есть чем за себя оправдаться. И дрожь пробирает до кости, и не понимаешь – что, не постигаешь – как, но точно знаешь – зачем...

 

Семейный триллер. Продолжение

«Тот летний вечер был прекрасен! Он был подобен тем, что обволакивают тебя ароматом шампанского, бессовестно пьянят душу, всё делают простым и невесомым и запрещают тебе вспоминать, что всё на самом деле гораздо сложнее. В такие вечера хочется сотворить что-нибудь, какую-нибудь глупость назначить, например, свидание незнакомой девушке. В такие вечера сами собой всплывают в голове картинки о дерзновениях юности, о романтических переживаниях и крушении наивных надежд, а потом они сами собой перетекают в сердце, умиротворяя его светлой печалью о былом.

После работы ему совсем не хотелось домой – напротив, настроение располагало к променаду. Он неторопливо двинулся по любимому проспекту, и свежий ветер с реки ласково трепал его за волосы, а солнце на золотистых куполах улыбалось всеми лучами, от души желая ему приятной прогулки.

По пути он купил мороженое в стаканчике из вафли, медленно, с предвкушением его развернул и потом не кусал, а только слизывал его освежающую сладость. Когда проспект закончился бликами на спокойных и сильных глянцевых волнах, от стаканчика осталось лишь несколько сливочных капель на пальцах. Он хотел почувствовать себя ребёнком, которому мама запрещает облизывать грязные руки, а он облизывает, но точно так же, как его фланирующий шаг упёрся в гранитный парапет, упёрлись мысли вдруг в семейные проблемы.



Сергей Осмоловский

Отредактировано: 19.11.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться