Как белый теплоход от пристани

2003, Февраль (1)

 

САМОРОДСКИЙ АЛЕКСАША: ТО ЛИ ЕЩЁ БЫЛО, ЕСТЬ И БУДЕТ

 

18 февраля

Я долго ждал чего-то нового в жизни. Какого-нибудь нового этапа – такого, чтоб, как водится, махнуть на прощанье рукой, перечеркнуть прошедшее уверенным жестом, и начать жить заново, с чистого листа. Однако новые этапы всё не приходили, а если и приходили, то отскакивали от меня, словно кариес от пластикового зуба, так что в конце концов я не придумал ничего лучше, как начать дневник с нового года. Зря, что ли, рассудил я, мы каждую ночь на 1-е января звеним тостами, гремим пожеланиями и пузыримся под шампанское, газированное углекислотой? Авось именно оно, первое утро нового года, и станет для меня тем самым подспорьем, трамплином, волшебным пинком, что запустит мою задницу в космическое счастье, как ядро с бароном Мюнхгаузеном к Луне, и выведет на траекторию ровного и беззаботного полёта.

Так я думал ещё 31-го декабря. А накануне и тетрадочку эту купил, и настольную лампу поменял, и ручку выбрал с удобным корпусом и чернилами приятного мне, синего, цвета. Выспался. Голову помыл. Распелся, раздышался, растянул пальцами рот, как будто весь день улыбался – словом, приготовился. Но вот уже больше полутора месяца миновало с последнего удара Курантов, а перо моё всё ещё лежит на белом листе, как неподъёмная гиря. Голова пробыла это время, точно в дурмане, чувства лихорадило, а эмоции вообще пахли мертвечиной. Вчера истекли сорок дней, как водитель новогоднего такси навсегда увёз от нас нашего Женьку...

Я как раз садился за письменный столик, заботливо подушечку под попу подложил, чтоб слова получались добрее, когда раздался звонок. Это был Женька. Он тоже решил в тот день начать всё заново и, буквально прыгая в ту злополучную машину, открылся мне в том, чего скрывать дальше был уже не в силах, а именно – идею. Ту самую, что спасает людям жизни. Я бы даже сказал, не идею, а целый стратегический план, неотложная реализация которого должна была вернуть его забытый образ в сердце им любимой и почти единственной девушки Кати. Дело омрачалось лишь тем, что предыдущий аналогичный план его с треском провалился. Они разругались тогда, как Новосельцев и Калугина на совещании по поводу цирка[1], но в этот раз он уверял, что «всё-всё будет иначе».
------------------------
[1] Финальная сцена из к/ф Э.Рязанова «Служебный роман», где два главных героя выясняли между собой любовные отношения при помощи оскорблений, плескания воды в лицо, лупцевания бумагой по щекам, переворачивания стульев и т.п. (прим. авт. – А.С)
------------------------
Он так захлёбывался от ожидания, так дрожал от манивших успехами замыслов, что мне в телефонную трубку было слышно, как восторженно горят его глаза. Галиматью он нёс, конечно, несусветную. «Мы созданы друг для друга» и прочее. Столько наивности о мире, лишённом в действительности розовых красок, я в последний раз слышал, когда произносил октябрятскую клятву, но:

— С такими романтическими слюнтяями, как вы, это может сработать.

Я заявил это авторитетно и значимо, как если бы их благословил. И очень вовремя, ибо вишенкой на трёхъярусном торте той комбинации было кольцо с бриллиантом и приглашение не куда-нибудь «на чашечку чая», а в загс. Честно признаюсь, тут даже я не устоял и поверил, что у него может получиться. Загс – это серьёзная заявка. Шансы отвертеться у Кати, думаю, были ничтожно малы. Жаль только, что шансы у Женьки просто благополучно доехать оказались ещё меньше. Новогодняя иллюминация так благоволит беспечной езде...

Дальше были БББББ: больница, бескровные, безмолвные, бессонные, бль, ночи друзей. И неподвижные глаза Кати, вернувшейся к нему сразу, как только сам он к ней не добрался.

Женька умер не сразу. Первую неделю покоился в коме, а потом ещё трое суток мучился, пока отказывало сердце. Мы пытались пройти к нему – нас не пустили даже за стекло.

Когда полтора года назад мы получили известие о гибели Мишки из неправдоподобно далёкой Одессы – тоже было трудно. Но за два с половиной года мы так привыкли находиться без него, что после трагического дня в сущности ничего не изменилось: его не было с нами так же, как не было и все эти два с половиной года. А тут... Женька умирал рядом, буквально в двух шагах, пронзая болью пропитанный тревогой, тягучий воздух больничных коридоров. Если я не мог быть вечером у его койки лично – звонил его отцу, и тот ледяным голосом Левитана передавал мне слова врачей, как сводки с передовой. А мы – Серёга, Максим, Андрейка и я – до раннего утра, будто тыловые крысы, делились между собой ничего незначащими прогнозами и воспоминаниями, вдруг обретшими для нас неутешительную слёзную горечь.

Тяжело невероятно. Этого не могло с ним произойти, не должно было случиться. Ни с кем не должно. Новый год же. И новое счастье! Всё должно быть у всех хорошо!.. Стоит мне об этом подумать, как захожусь ещё сильней от нашей беззащитности перед всей несправедливостью мира. Ведь справедливость – это не когда у соседей тоже протёк потолок, или когда в чёрную пятницу на всех хватает холодильников. Не когда в конверте без адреса вы находите премию за прошедший квартал, или поровну делите детей после развода. Справедливость – это не когда вам что-то дарят, а когда у вас ничего не отнимают. Когда никто не штрафует вас за честное соблюдение правил и не лишает возможности продолжать делать то, что вы с таким трудом начинали.

Мы познакомились с Женькой ещё в институте. Он мне, помню, не понравился тогда. Мою протянутую руку он не пожал, а только шлёпнул по ней, словно безобразницу по попке. О нём я подумал: без цели и без смысла. (О да, я был философ.) Ни отношений, ни планов, ни забот, ни попыток выразить себя, ни мало-мальски определённых стремлений, ни каких бы то ни было отметок на шкале ценностей. Его интересы сводились к шмотью да развлечениям. Нет, мы все пижонили немного, все старались рубашку Chevignon на пупке завязать, но его шик и блеск пригламуренной столичной обёртки не имел ни малейшего намёка на шоколад, который в ней мог бы лежать.



Сергей Осмоловский

Отредактировано: 19.11.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться