Как белый теплоход от пристани

2003, Март (1)

1 марта

В творчестве только гармония есть. Почти цитата. Из песни. В ней тихим, ослабленным авитаминозом голосом Людмилы Сенчиной поётся про музыку, про День рожденья, проходящий без гостей, про дождь, про уныние и душевный холод – про всё вокруг какое-то не такое, какое-то кривое и ложное. В общем, обо мне песня. С той лишь разницей, что из своего любимого рабочего кабинета, где так уютно журчит вода по сантехническим трубам, я позволяю себе смотреть на ситуацию чуточку шире. Гармонию я нахожу не в одной только музыке, а в любом занятии, хотя бы малость более продуктивном, чем проливание слёз, и более питательном, нежели воздух, спёртый стонами о тлене бытия. Главное – найти такое занятие. И тогда оно подействует на тебя непременно; приведёт к согласию твой внутренний разлад и заполнит тебя не как избирательную урну, а как дар Вселенной, который неповторим.

И я задумался, во что же мне такое броситься бы с головой, чем же таким интересным заняться, чтобы Вселенной там не пришлось краснеть за меня? Уж не офисными буднями, конечно. Это было бы плевком Вселенной в лицо, если бы своё появление на свет я оправдывал белым воротничком и отчётами о проделанной работе. А чем тогда? Наверно, и не воспитанием детей. Их нет пока, равно как и предпосылок, чтоб они появились, а появятся, то рано или поздно бросят своего старика у разбитого, точно корыто, осознания скомканной, как грязные пелёнки, молодости. Увы, не годится. Но, может, клубы, в таком случае, выпивка и танцы? Это, миль пардон, вовсе никакое не занятие – это лишь иллюзия занятий. В дурмане ночного веселья, в ритме неудержимых па хмельных плясовых тебе лишь кажется, что жизнь полна событий, что она кипит, бурлит, как море, плещется и омывает тебя волнами удовольствий. Да, она тебе нравится. Но ровно до того момента, когда ты найдёшь себя неизвестно где, неясно как, в невнятном состоянии в постели с каким-то пидорасом.

Отшельнический подвиг? Медитативное уединение в далёкой пу́стыни ради эзотерических тайн? Для этого я слишком слаб. Война? Уехать куда-нибудь в горячую точку и закопать своё здоровье или сразу целую жизнь в неплодородную землицу государства, чтобы те, кто оказался поумней, остались бы жить, как черви в кишке, в собственной зоне комфорта? Для этого я слишком слаб тоже.

Так как же почувствовать себя по-настоящему? Что сделать? Пролистать ещё один мимолётный романчик? Или развлечь себя остросюжетным приключением «с интимом»? Надоело. Использовать женщин, употреблять их природную слабость, как яичницу с беконом, и пользоваться, точно проездным билетом, их страхом одиночества – надоело, устал. Женщина создана из тончайших, нежных нитей. Ими она привязывается ко всему, с чем оказывается рядом. Включая тебя, мужичонку. Проходит час или два, случайная встреча в её голове уже становится вовсе неслучайной, и она, сверив в уме ваши с ней гороскопы, убедившись в хорошем сочетании имён, начинает загадывать, что ты появился не на час или два, а вообще. И она уже мысленно готовит тебе завтрак. А до завтрака мысленно бежит для тебя в магазин, чтобы купить скорей «чего-нибудь мужского» – бекона, например, к яичнице – потому что в её холодильнике только обезжиренный йогурт и увядшее пирожное «для погрустить». И пусть ваша ночь с ней беспощадно коротка, и пусть она старается казаться распутной – знай, она уже потянулась к тебе теми ниточками света, что свились гнёздышком в её сердце ещё в те времена, когда маленькая девочка, закутавшись в тюль, воображала себя невестой. И она до последнего момента, до хлопка дверью не верит, что ты, с которым так сошлись гороскопы, оставишь её так же просто, как и все, кто приходил и не оставался. У меня уже башка звенит от этих хлопков. И ещё один, мне чуется, разорвётся внутри моей головы настоящей гранатой.

Вот и получается, что человеку с синдромом внутренних противоречий остаётся гармонизировать лишь в уединении с самим собой. Это не значит – запустить руки в трусы и наяривать. Это значит, творчеством заняться. Созданием чего-то доброго и вечного. Самовыражением на уровне бога. И от гербария до икебаны, от лепки снежинок из соплей до художественного свиста – столько вариантов предлагает неуёмная выдумка; как выбрать тот, что именно с тобой срастётся?

В детстве я много рисовал. Карандашами. Очень любил космические корабли, но получались всё время домики с трубой и родители с руками из жопы. Даже выигрывал с этим на конкурсах фломастеры и леденцы. То есть, подавал какие-то надежды. Но закончились мои художества в учебнике английского языка. Подстрекаемый разнузданной фантазией подростка я к иллюстрациям добавил там такого, что на отпечатанных джентльменов и леди вдруг стало неприлично смотреть. За это я был награждён уже не леденцами, а славой юного маньяка и вызовом родителей в школу, которые тем же вечером очень доходчиво мне дали понять, из какого места у них растут такие тяжёлые руки.

Потом были народные танцы. Пластичные или резкие движения телом – в зависимости от музыкального аккомпанемента. Спустя лет десять этих движений, тело осознало, что так оно двигаться больше не хочет, а хочет уже полежать.

Оно остановилось, осмотрелось и влюбилось. Безответно. И в разбитом сердце стали рождаться стихи. Поэт страдал, оплакивал свою судьбину, терзал бумагу рифмами «всегда-никогда», купал в слезах чернильные строчки, но великой поэмы о жизни, которая, как известно, полное говно, так и не кончил, потому что благополучно влюбился опять, и всё опять стало вокруг «голубым и зелёным».

На радостях я начал петь. То есть, я и раньше пел, но, как правило, не выходя из туалета, а тут меня разрывало на всю округу из открытого настежь окна. Стало понятно, что важнейшим из искусств для нас является песня и без песни дальше никак. Настала пора овладеть музыкальным инструментом – и я овладел: научился бацать на губной гармошке. Хотел сколотить на этом фундаменте феерический поп-рок-метал-джазовый бэнд, и идею даже поддержали, но репертуар малолетних рецидивистов не очень лёг на мои носогубные трели, а другого вечно пьяный дворовый гитарист Алик не знал, и дело как-то не пошло.