Как белый теплоход от пристани

2003, Апрель (1)

1 апреля, вторник

С радостным, трепещущим от возбуждения сердцем я посвящаю этот вечер записи одного очень конкретного события в моей жизни: контакту с иноземным существом! С творением, не по-человечески складным, терпеливым и чутким! Паны и панóве – с лошадью! Более того, с женщиной среди лошадей – с кобылой, что, как и в случае с людьми, только умножает сложность характера.

Надо ли говорить, как сильно я волновался, на эту женщину пузом залезая – особенно, когда мою прыть оценивали несколько мастеровых и потому весьма насмешливых кавалеристов? Впрочем, с высоты лошадиного крупа я быстро наплевал на производимый собою эффект, а вскоре совсем забылся в гармонии движений, эмоций и чувств. В конце концов, все когда-то начинают. Придёт время, и я так же беззлобно буду подтрунивать над новичками.

Справедливости ради надо отметить, что я отнюдь не по собственной воле очутился среди этого скопища возмущённого ржания и мух. Меня туда привели. И привели не какие-нибудь сезонные обострения романтизма, а любимая Самусько. В два часа ночи у опытной лошадницы обнаружился в крови острый недостаток энкефалина[14], и я его, видите ли, должен был ей категорически восполнить. Без вариантов встать, надеть трусы и сопроводить немедленно в конюшню, где разделить неизвестную мне радость наездника.
-------------------
[14] Гормон радости. Формирует настроение, управляет активностью мозга. (А.С)
-------------------

Не скажу, что мне только дай кого-нибудь в конюшню спросонья сопроводить и что я прям охотно согласился – просто Ирка знает всё о слабостях моего мужского сердца и за время нашего знакомства управлять им научилась мастерски. Она припёрлась сама и села у меня под дверью. Дрожа подбородочком и моргая влажными, как у рыбы, глазами, она воспалённо канючила, громко стенала, всхлипывала, как водонасос, и минут сорок, изнемогая от страданий, на русском и французском признавалась, как дóроги ей изгибы конских спин, как важно ей чувствовать щекой тёплые завихрения воздуха у них из ноздрей, смотреть в огромные яблоки доверчивых очей, как она по всему этому истосковалась, как все её бросили, и какая распоследняя надежда осталась-де на меня одного, на зов удалой казачьей примеси в моих артериях и венах.

— Чё за блажь, Самусько? И вообще, как это понимать? — возмутился я в замочную скважину через сорок минут слёзного женского монолога. — Такое чувство, что я для тебя всего лишь унитаз, который становится лучшим другом лишь на сильно тошнотворные моменты. Есть совесть, нет? Ты обращаешься ко мне только в тех эпизодах, в которых тебе отказали все другие. А я тебе не запасной аэродром. Мне обидно, между прочим! Ты когда ко мне с нормальной просьбой в последний раз приходила? Про кошкам когти постричь и не вспоминай – будь они прокляты, твои кошки! Я спрашиваю про нормальную, человеческую помощь: через дорогу тебя, например, перевести! Что, для подвигов мы, — («мы» – это я себя иногда так скромно исчисляю), — не годимся, что ли, а? Анфасом-профилем не вышли?

Мне и вправду было обидно. Значит, как бесплатные контрамарки на спектакли – так это каким-нибудь фуксиям, а как дерьмо с копыт соскребать – так это пан Самородский! На что это похоже?

— Да потому, — ответила Ира, встав в полный рост, — что ты, кроме своих полуголодных аквариумных рыбок никого больше не видишь в упор! В глазок на меня посмотри! В дверной, я сказала, глазок!

Я слишком люблю Ируську, чтоб сказать ей, мол, это – неправда, мол, в упор я вижу очень хорошо. Даже блоху на диване у неё разглядел от подобранной кошки. Но спорить не стал – иначе мы ввязались бы в перепалку и скатились бы до мелочных обвинений навроде «Ты мне испортил всю жизнь!..»

Стрéлки перелезли за полночь, и тьма становилась всё глуше. Если честно, я – тоже. Вся эта затея с верховой ездой в столь позднее время была мне была, культурно выражаясь, мало по душе. Тем более что я ещё с утра был не жрамши. Но я покорился и, ослабленный голодом, стрессом и девичьей слезой, смиренно позволил за морковку транспортировать себя вниз по Рязанскому проспекту в сторону запахов конюшенного стойла.

Туда мы вошли уже часа в три и робко позвали смотрящего (или как там он у них называется). Смотрящий, молодой человек с пушкинской завивкой волос, был склонен к дневному образу жизни и на зов откликнулся с плохо скрытом на заспанном лице раздражением. Мы попросили у него экипировку для выездки (или как там она у них называется) и с извинениями отправили его кучерявую голову обратно на подушку.

В стойлах перебирали ногами полусонные лошади, недовольно фыркали и настороженно подносили к незнакомцу кожаные футляры морд. Катьку я до этого никогда не видел. Но, братцы, когда я, наконец, познакомился с ней, с этой аристократкой белой масти, я лишился кислятины, сердцем размяк, а душою взбодрился. Во мне проснулись казаки по материнской линии. Зачарованный я увидел себя чубастым молодцем, карьером летящим по степи в гудящей лаве. Над головой моей высекала из воздуха искры вострая шашка, на могучей груди, заполненной громовым «ура!», подпрыгивали и, стучась друг о друга, звенели в полном наборе Георгиевские кресты, а ноздри приятно щекотал дым сожжённого неприятельского лагеря. Я принял позу. В движения вошло раздолье и грозная решимость. Мне захотелось верхом.

Тем временем Ира живо обхаживала кобылу, подготовляя к выездке. С некоторых пор эта конюшня стала для Иры вторым (после Театрального) домом. Кобыла ещё не принадлежит к числу движимого имущества полячки, но знает её далеко не первый месяц и только с лучшей стороны, а потому спокойно отдаётся заботливым рукам своей хозяйки.

Извергов, которые тревожат бедное животное средь ночи по одной своей бабьей прихоти, кроме нас, больше не нашлось. Манеж был свободен и открывал широту для маневренной скачки. Утомив животное бегом и мастерской вольтижировкой, взмыленная наездница Самусько торжественно подвела Катьку ко мне и вместе с уздой, седлом, лукой и стременами отдала в пользование, словно вручила переходящую награду, сопроводив жест вопиюще уничижающей фразой: