Каменное зеркало. Книга 1. Воронов мост

Размер шрифта: - +

3.10

Штахельберг – Нойкирхен

23 апреля 1944

 

– Дана.

Из всех преподавателей только он один звал её по имени, и его голос невозможно было спутать ни с чьим иным – обволакивающий, мягко ложащийся на слух, как густая синяя тень на снег. В последнее время ей почти нравилось слышать этот голос.

– Пойдёмте со мной.

Что-то в нём на сей раз было необычно. Дана не сразу поняла, что именно. Сегодня он был не в униформе, а в гражданском костюме (и его длинный силуэт стал ещё прямее, ещё уже с боков, ещё шире в плечах). Тем не менее, это была прежняя его чёрная шкура – претерпевшая незначительную линьку, чтобы вышедший из стаи незаметно влился в стадо.

Дана покорно пошла следом за ним. Она теперь старалась быть очень послушной. Ей хотелось, чтобы он как можно чаще бывал рядом – говорил с ней, учил чему-нибудь, или хотя бы просто сидел напротив и заполнял какие-нибудь ведомости своим каллиграфическим почерком, а она смотрела. С ним было хорошо и таинственно. После выхода из полумесячного заключения она научилась ценить его ни с чем не сравнимое присутствие. Но он – эсэсовец; её странная привязанность к нему невероятно постыдна. Дана сердилась на себя за то, что позволила этому вкрадчивому чудищу обрести какое-то особое значение в её глазах.

Необычным сегодня было и то, что она для чего-то ему понадобилась. Воскресенье являлось для курсантов днём отдыха, днём свиданий с родственниками, днём получения писем. По воскресеньям доктор Штернберг, подобно другим преподавателям, обычно отсутствовал. Но сегодня он был здесь, и почему-то решил уделить ей внимание, и она с трудом поспевала за его неспешной, но размашистой походкой.

Завернув за угол, эсэсовец запросто распахнул ту дверь, которая – Дана точно знала – постоянно была заперта. За дверью обнаружилась винтовая лестница, скупо освещённая узенькими оконцами из цветного стекла. Вскоре вышли в коридор с тёмно-красной ковровой дорожкой. Здесь Дане бывать ещё ни разу не доводилось. Офицер толкнул рукой крайнюю дверь и остановился, пропуская Дану вперёд. Перед ней открылась маленькая комната, обстановкой напоминающая часовню: небольшой витраж, ярко светящийся на солнце охристо-жёлтым и алым, пропитанный золотой пылью воздух и какая-то тёмная мебель с чередой закопчённых подсвечников. Дана вопросительно оглянулась.

– Распакуйте всё это, – доктор Штернберг указал на сложенные на скамье свёртки, – и переодевайтесь. Полностью. Даю вам двадцать минут.

Отдав такое странное распоряжение, он вышел, тихо прикрыв дверь.

Дана неуверенно переступала на месте. Переодеваться зачем? И во что? Прежде всего она осмотрела комнату. Нет, не часовня, просто склад старой мебели. Резные столики и тяжеловесные комоды стояли как попало, придвинутые к стене; по соседству с дверью имелось гигантское мутное зеркало на массивных медных лапах с когтями.

Дана осторожно дотронулась до свёртков. Первый же из них, рождественски шурша воздушной бумагой под боязливыми руками, явил сердцевину дивного лиственно-зелёного цвета. В изумлении Дана присела на край скамьи, расправила на коленях скользящую и переливающуюся ткань и долго водила по ней ладонями. Гладкая прохлада, быстро вбирающая тепло рук, напомнила о чём-то из раннего детства, давным-давно забытом. И запах – она поднесла пригоршню шёлка к лицу – бесподобный аромат совсем-совсем новой вещи, умопомрачительно дорогой, бережно свёрнутой чистыми умелыми пальцами.

Когда доктор Штернберг, предварительно постучав, заглянул в комнату, Дана всё ещё сидела с шёлковой блузкой, разложенной на коленях.

– В чём дело? – спросил он. – Вас что-то не устраивает?

Дана смотрела на него, не зная, что сказать.

– Я не слышу ответа.

Дана неопределённо помотала головой.

– Если всё в порядке, – продолжил он, – то поторопитесь, пожалуйста. У нас не так много времени.

– Переодеваться – вот в это? – неуклюже спросила она.

– Разумеется, в это. И во всё остальное тоже.

Едва дверь снова закрылась, Дана суетливо распотрошила свёртки и торопливо переоделась, поглядывая на себя в зеркало – бледную, худую, с жалкой подростковой грудью, с сизоватыми шрамами от плети на плечах и на спине, в нищенском бельеце. Ещё она настороженно посматривала на дверь. Косоглазый герр доктор предупреждал тут недавно об опасности «нарушения расовых законов». По их фашистской классификации она, Дана, – славянка, «недочеловек», а по неправдоподобному от начала до конца лагерному делу – вообще еврейка. По идее, она должна быть для представителей «нации господ» как зачумлённая. Но лагерным эсэсовцам на расовые законы было глубоко наплевать. Не исключено, что и этим, что бы они ни говорили, – тоже…

В свёртках, кроме блузки, обнаружился костюм из тонкой шерсти, в прихотливую чёрно-белую полоску, ярко-зелёный шарф, такого же цвета перчатки и шляпка с узкими полями, кремовые шёлковые чулки и чёрные туфли на низком каблуке. Покуда Дана поправляла перед зеркалом шляпку, вновь раздался преувеличенно-чёткий гестаповский стук в дверь, и доктор Штернберг снова зашёл в комнату. Теперь на нём было длинное чёрное пальто, делавшее его совсем огромным. Его лицо выражало неприкрытое любопытство.

– Оно всё слишком узкое, просто ужасно узкое, и юбка какая-то короткая… – пробормотала Дана.

– Это такой фасон, – авторитетно заявил офицер, так, будто сам являлся портным.

Дане не нравился этот костюм. Слишком хороший, слишком вызывающий. Ей вообще не нравилась вся эта затея с дорогими тряпками.

– Доктор Штернберг, зачем всё это нужно?

– Я хочу везти в своём автомобиле фройляйн Заленски, а не бывшую заключённую номер одиннадцать ноль восемь семьдесят семь. Не горбитесь, пожалуйста. Вы готовы? Тогда пойдёмте.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 19.09.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться