Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

1.2.-3

Из чёрной тетради, от 16. XII. 44

 

Эти записки я сжёг. Во всяком случае, так я думал. Однако судьба изобретательна и не в меру иронична — прежде чем вновь оказаться у меня в руках, проклятая стопка исписанной бумаги свидетельствовала против меня, став занимательным чтением для следователей из гестапо. Уже потому её следовало бы уничтожить.

Но я не собираюсь этого делать. Тетрадь сохранил мой ординарец: в последний миг вытащил её из камина. Подумал, видно, что я решил сжечь записи в порыве минутного отчаяния, — и оказался прав. У меня был замечательный ординарец.

Есть трое — среди них ты, моя надежда, — благодаря кому я сейчас пишу эти строки.

Тот солдат, удержавший меня от самоубийства.

И ещё — мой ординарец, заслонивший меня от пуль. Где бы он ни был сейчас — известие о том, что он, невзирая на всё, жив, стало для меня как послание свыше, как знак того, что я всё сделал правильно. Судя по тому, что я слышал в деревне, перед самым арестом, он не помнит прошлого. Так даже лучше. Скорее всего, кто-то из крестьян убедил его избавиться от мундира. Гестаповские ищейки нашли тетрадь в кармане кителя, спрятанного на заднем дворе дома в Рабенхорсте. Их пренебрежение, их глумливый интерес — этим вымазан каждый лист. А потом она попала к Мюллеру. Я кладу на тетрадь левую ладонь и вновь переживаю вместе с ним ликование при виде удачной находки. Дневничишко подследственного — что может быть лучше, какое мясцо может быть нежнее для господ из гестапо!

Края листов обуглены, некоторые страницы уцелели лишь наполовину. Я загибаю манжеты, чтобы не испачкаться в гари, когда пишу. Изувеченная тетрадь пропитана гарью, будто концлагерь. Пусть моя прихоть отдаёт безумием, но я буду писать дальше в этом дневнике, и на сей раз буду абсолютно честен перед собой — и перед тобой, моя надежда, если ты когда-нибудь захочешь это прочесть. Как ты встретишь меня, когда я тебя найду?

Ещё несколько дней тому назад я должен был съездить к Гиммлеру. Сама заурядность и предсказуемость — ему редко когда удавалось по-настоящему меня удивить, по правде говоря, я вообще не припоминаю таких случаев, но вот то, что он пожелал видеть меня после всего случившегося, воистину удивительно — я-то думал, опалы не миновать. Но я застрял в Вайшенфельде, куда заехал посмотреть, что осталось от моей квартиры. Она теперь нужна как никогда. В Мюнхене у меня дома больше нет — его разбомбили. Разбомбили и старый родительский особняк, который мы продали когда-то за бесценок. От этого проклятущего мира уже чертовски мало осталось... Утром 11-го я заставил себя отказаться от укола — презираю морфинистов — а после полудня, как раз в Вайшенфельде, меня снова стали донимать сильные боли в боку. К вечеру свалился с температурой. Провалялся несколько дней, да и сейчас пишу в постели. Здешний медик прежде всего схватился за шприц с морфием и только потом сообразил отправить меня на рентген (трещин в рёбрах нет, есть воспаление лёгких, а причина тому — холод в тюремной камере). Все вокруг носятся с этим треклятым морфием, точно сговорились усугубить моё постыдное и день ото дня крепнущее пристрастие к нему.

Несколько раз я пытался заставить себя избавиться от шраммовской «аптечки», но всё закончилось тем, что я вытребовал у медика новые запасы ампул под предлогом бессонницы и межрёберной невралгии. Он, конечно, понял, в чём истинная причина, но возражать не посмел.

Лучшее, что этот медик для меня сделал — растолковал явившимся за мной молодцам во главе с моим чёртовым шофёром, насколько чреваты сейчас для меня осложнениями любые поездки — вплоть до угрозы жизни. Если бы не медик — меня бы, вероятно, затолкали в автомобиль силком и в горячке повезли на запланированный приём к начальству.

Знаешь, в каждом из нас сидит маленький изворотливый адвокат, который будет оправдывать каждый наш шаг, покуда мы живы. Мой очень любит поболтать, его даже моя попытка самоубийства не вразумила. Да, я сызмальства, насмотревшись на высокомерное нищенство родителей, решил, что лучше служить кому и чему угодно, чем плыть по жизни в утлой лодчонке без руля и ветрил, какие бы достойные названия та лодчонка ни носила. Да, я хотел силы и власти, а что представляло её тогда, пять лет назад, полнее, чем нацизм? Да, я видел в преданности общему делу прекрасную замену нравственности, унаследовав от предков ощущение своей родины и своего народа как сверхценности, оправдывающей всё. Да, я считал концлагеря чем-то вроде вульгарного побочного эффекта — пока их не увидел — но даже когда увидел, пытался убедить себя, что там собраны слабаки и неудачники, одним словом, ничтожества, заслужившие свою участь, я ведь тоже когда-то мог оказаться за колючей проволокой — однако вместо того был принят в СС. Прости... Понадобились месяцы выматывающих ночных кошмаров, понадобился Зонненштайн, чтобы я мог просить у тебя прощения за всё это.

Вечером попробую немного пройтись, а пока надо придумать себе какое-нибудь занятие.

 

Ментальный контур: Генрих Мюллер

 

Я надеялся, мне никогда не придётся иметь с ним дело, однако так вышло, что именно шеф гестапо на протяжении целого месяца был фактически единственным моим собеседником. Он ни разу не перепоручил меня другим следователям и всегда проводил допросы единолично. В этом собственническом отношении мне чудилось что-то ненормальное. В остальном Мюллер совершенно нормален. Я б сказал даже — патологически нормален для человека его профессии.

Мне приходилось видеть Мюллера раньше. Мюллер — типичный баварец: невысокий, темноволосый и кареглазый. Гиммлер недолюбливает его по многим причинам, в том числе из-за того, что у Мюллера «неарийская» внешность. Их неприязнь взаимна. Мюллер, разумеется, выполняет приказы Гиммлера с неизменной ретивостью, но иногда позволяет себе спорить с ним и втайне его презирает. Последнее я легко прочёл, хотя Мюллер при мне старался не думать лишнего, он вообще очень осторожен и предусмотрителен.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться