Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

1.3.-3

* * *

Потянулась бесконечная череда дней серых и сумрачных, словно анфилада комнат заброшенного особняка, наполненного безжизненной тишиной и густыми, тошнотно колышущимися на сквозняке наростами пыльной паутины по захламлённым углам. Во вторник с обрюзгшего, лёгшего брюхом на окрестные горы неба хлынул мокрый снег и не прекращался больше ни на минуту. Почерневший сад лишился листвы, что смешивалась теперь с грязью под снежным ливнем, струившимся то отвесно, то наискось всегда почему-то незашторенных окон пустоватой, неуютной гостиной, где Дана сидела за столом — уже без фартука горничной, в единственном своём шерстяном платье — клетчатом, с тонким лакированным кожаным пояском (всё из тех же вещей, которыми снабдил её Альрих перед отъездом), — с отросшими русыми корнями выбеленных волос и неотрывно смотрела в пустую столешницу, так же, как несколько минут тому назад смотрела в кристалл. Напротив неё сидела баронесса. Молча кивала новой горничной, что-то спрашивавшей с порога гостиной, и ждала слов Даны.

— Они его пытают, — глухо сказала Дана в один из таких дней, не слыша собственного голоса, не поднимая тенистых глаз в будто бы свалявшихся, растрёпанных ресницах. — Я так просила его уехать со мной. Выходит, плохо просила. Плохо...

Баронесса не проронила ни слова, и лицо её не изменилось, будто она вовсе ничего не услышала. Но когда подняла руку, чтобы поправить выбившуюся из причёски седовато-пепельную прядь, то рука её дрожала так, что она не сумела ничего сделать и в конце концов сцепила руки в замок, сжала пальцы до проступившей желтоватой белизны на костяшках.

Дана посмотрела на баронессу с отупелой безучастностью, в душной глухоте которой находилась, как внутри плотного холщёвого мешка, с той поры, как увидела те первые неясные картины в кристалле... После них Дана ходила по дому, садилась куда-нибудь в угол и тогда физически чувствовала, как тянется время — оно будто наматывало что-то внутри неё на зубчатое колесо. Кажется, иногда она ела (какую-то пищу, которая не имела вкуса), и вроде бы даже спала — потому что ночи были провалами в никуда, сплошной тупой чернотой, и только сон останавливал болезненное вращение острозубчатого колёсика, — но всё это относилось к полубессознательному существованию под километровой, как воды океана, толщей ужаса. Именно так Дана провела первые несколько месяцев в концлагере. И как в концлагере, совсем не могла плакать, наоборот, глаза саднило от песчаной сухости. А жила она теперь в полную силу лишь во время сеансов ясновидения — когда убеждалась, что Альрих, не смотря ни на что, ещё жив.

И после каждого сеанса (их становилось всё больше), прикрывая глаза в приступе слабости — хрустальный шар забирал много сил — мысленно Дана видела комнату на первом этаже школы «Цет», с решётками на окнах, форменно-серо-синие спины курсанток — и долговязого молодого мужчину за всеми ними, который деловито расхаживал вдоль стены и объяснял, почему опасно злоупотреблять ясновидением. Когда он бросал взгляд к противоположной стене комнаты, у которой скованно сидела Дана, — пульс отдавался где-то в горле, и как она себя тогда ненавидела за это и за то, что ей так нравилась его вкрадчивая повадка, непривычная вежливость, манера сложно говорить, тихий характерный смешок, даже то, как ему идёт ненавистный немецкий мундир. У неё был тогда выбор: поверить в то, что у всего этого — невозможного и немыслимого — есть будущее, или нет. И пока она шла к своему выбору — как она была, по сути, счастлива, и даже в каком-то смысле свободна, несмотря на решётки на окнах и колючую проволоку поверх каменных стен. Гораздо свободнее и, уж конечно, счастливее, чем теперь...

Последние несколько дней баронесса много звонила куда-то, то и дело слышалась её отдалённая речь — твёрдая поступь интонаций, слов было не разобрать, и звучали ответные звонки — дребезжащие металлические трели телефона непривычно нарушали тишину дома, ведь прежде сюда нечасто звонили, и было в этих внезапных механических воплях, отзывавшихся смутным подобием головной боли, тоже что-то нестерпимо-тягостное. Однако Дана, за неимением какой-либо другой опоры для надежды, вдруг начала отчаянно верить в силу этих звонков и уверенных мужских голосов, которые пару раз слышала, когда оказывалась поблизости и снимала телефонную трубку.

Дана не решалась ничего спрашивать — лицо фрау фон Штернберг было замкнуто-усталым, и было ясно, что толку пока нет. Но вера в то, что однажды всё сдвинется с места, Дану не оставляла, и однажды баронесса, вот так же сидя напротив неё в холодной пасмурно-серой гостиной, сказала:

— Мне потребуется ваша помощь. Нужно съездить в Женеву и встретиться там с одним человеком, передать ему моё письмо. Он согласен узнать подробности, но только не в телефонном разговоре. Надеюсь, хоть он согласится помочь. Адрес я запишу.

— Я поеду прямо сейчас. — Дана вскочила.

— Подождите. — Баронесса остановила её, подняв узкую ладонь. — Он из Комитета Красного Креста. Тем не менее, если он будет расспрашивать вас об Альрихе — не говорите о его службе в СС, если это будет возможно...

И в последних словах хозяйки дома Дане раскрылось всё отчаяние их положения. Дана знала, что у супругов фон Штернберг были давно налажены связи с представителями Красного Креста, ведь Штернберги помогали беглецам из рейха. Дана хорошо помнила спасительные посылки с едой, которые иногда делились между обитателями концлагерных бараков, если прежде не разворовывались надзирателями, — помощь из Красного Креста. Знала она и то, что для Красного Креста, согласно уставу, не существует идеологий и национальностей. Но, по-видимому, даже в этой организации Штернберги водили знакомство исключительно с убеждёнными антифашистами. Теперь же такая принципиальность оказалась как нельзя некстати...



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться