Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

2.2.-4

Нижняя Силезия, замок Фюрстенштайн

18 — 26 января 1945 года

 

Ощущать себя как край земли в представлении древних, дальше которого — лишь неведомое антрацитовое море, из которого поднимаются звёзды; ощущать себя как горный пик, выше которого — только пустой космический холод. Как никогда ясно понимать, что помощи ждать неоткуда, и ты — единственное звено в цепи событий, которое либо выдержит весь вес твоей реальности, либо разорвётся, и тогда, за миг до падения в пропасть, тебе останется винить только себя.

Штернбергу порой казалось, это звено вот-вот лопнет.

Всё очевиднее становилось, что задачу перед ним поставили, в сущности, непосильную, едва ли вообще преодолимую для человеческого разума. День за днём, неделя за неделей — Штернберг смотрел в самого себя в поисках решения и видел лишь пустоту, и не к кому было обратиться за помощью, никого не было там, за краем земли, в серой бездне.

С постоянным ощущением последнего рубежа Штернберг каждый день проживал будто под гнётом болезни. Трудно засыпал и тяжело, долго посыпался. Лихорадочно искал подсказки в книгах, впрыскивал себе морфий, тоскливо пил, без толку пытаясь залить бездонное зияние внутри, вновь обращался к книгам и находил там лишь тупики, из которых его сознание медленно пятилось к исходной точке, и так снова и снова, до бессилия и апатии, из которой он вытаскивал себя, как из стылого осеннего болота (только трясина, и холод, и туман, и ничего не видно дальше вытянутой руки). Штернберг в бессчётный раз напоминал себе, что будет с его близкими, если до конца января он не предоставит Каммлеру чертёж устройства, которое соединит смертоносный излучатель и каменные отражатели Зонненштайна в единое целое. Такого устройства, которое заменит человека. Именно того человека, чья воля достаточно сильна для Зеркал.

Чертёж устройства, которое заменит его самого.

Иногда Штернбергу начинало мниться, будто кружение в водовороте всяческих знаний, изливавшихся на него из множества книг, наконец-то обретает смысл, складывается в некое послание. И тогда Штернберг как-то искусственно (или, может, то было лишь воздействие морфия) оживлялся, рьяно выстраивал умозрительные концепции, и говорил, говорил, подспудно стремясь заговорить зреющий внутри безнадёжный ужас. То, что рядом с ним вновь был Хайнц Рихтер — тот самый солдат, что удержал его когда-то от самоубийства — было в своём роде символично. Рихтер вновь спасал его — одним своим присутствием. Штернбергу важно было, чтобы его кто-то слушал. Если бы его теперешнее внутреннее одиночество встретилось с внешним — разум наверняка не выдержал бы.

Штернберг тщетно старался не вспоминать о Дане — и если всё же думал о ней, то почти физически чувствовал, что слишком многое в нём рушится, больше, чем допустимо сейчас, когда ему надо любой ценой выжать из себя невозможный проект. Дана перестала в него верить. Это было ясно. Она не видела больше смысла его ждать. Для неё он вновь канул в тёмную толпу безликих чужаков, из которой вышел к ней однажды, сев напротив за стол для допросов. «Спился». «Занимается уничтожением узников концлагерей». Точнее, изобретает устройство для их уничтожения. Но разве подробности тут что-то меняют?

Найти её, попытаться объяснить — но что он мог теперь ей сказать? И как её найти — когда ему под страхом смерти запрещено покидать замок? Малейшее живое движение души вязло в трясине работы, и пьянства, и морфия — и разве его привязанность к русоволосой русской девушке не была в конечном счёте тем же самым, что и стыдная наркотическая зависимость? В своих самооправдательных и саморазрушительных рассуждениях он уже дошёл даже до такого. Если не находишь в себе сил достигнуть чего-то — обесцень это.

Штернберг невольно пытался вернуть себя в состояние «до Даны» — ведь до того, как начать присматриваться к своей ученице-заключённой, он гордился своим холодным аскетическим одиночеством. Но этот жульнический ход мысли был подобен стремлению вернуться во внутриутробное состояние — однажды он уже родился в мир, где люди дышат воздухом, и не мог теперь заставить себя отказаться от дыхания, как не мог её не любить.

Как бы он хотел ей это сказать...

Работа для него стала равнозначна выпивке, равнозначна морфию; как его высохшее отравленное тело требовало алкоголя и наркотика, чтобы функционировать (не жить, жизнью это не назовёшь), так его разуму требовалась головоломная работа, чтобы уберечься от полного распада личности. В ежедневном, еженочном суфийском кружении научной мысли было нечто гипнотическое, загоняющие боль куда-то глубоко внутрь, откуда её почти не слышно было, а Штернберг сейчас как раз в том и нуждался.

Но в бесплодных результатах его изысканий, в его мёртвых идеях по-прежнему не проступало ни капли жизни, не брезжило ни искры смысла в таинственных и многозначительных с виду, но на деле полных лишь пустотой бессмыслицы спиралях и лабиринтах, которые он рисовал.

Ближе к концу января случилось то, чего Штернберг боялся. Ему позвонил Каммлер (генерал уехал инспектировать строительство очередного не то полигона, не то завода) и пригрозил, что если к его возвращению в Фюрстенштайн эскизы устройства не лягут на стол в его кабинете, родственников Штернберга начнут расстреливать по одному.

— Один человек в неделю, — впился в ухо голос Каммлера, закатанный в ржавую жесть плохой телефонной связи. — Предоставляю вам право выбрать первого, доктор Штернберг. Кого из ваших родных вам будет жаль менее прочих?

Штернберг едва удержался, чтобы не бросить с проклятьем трубку. Подождал, пока генерал договорит, вежливо, чёрт бы побрал всё на свете, попрощался, и только тогда с глухим воем заметался по комнате и швырнул в стену недопитую бутылку.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться